Что это значит?
— Что у меня цель, — голос её был твёрдым, холодным.
— Какая?
Она кивнула на ребёнка, что спал у неё на руках, его дыхание всё так же ровно, чуть слышно сливалось с тишиной комнаты.
— Он.
— Всего лишь? — в голосе Владимира прозвучало нечто беспомощное, будто он не мог решить, смеяться ему или злиться.
— Этого достаточно, — твёрдо сказала Кира. Ни сожаления, ни сомнения.
— А я? — спросил он, выдержав долгую, вязкую паузу.
— А ты — часть, — Кира посмотрела на него так, словно взвешивала что-то невидимое между ними.
— Чего? — в голосе Владимира прозвучало лёгкое раздражение, словно он не хотел до конца понимать.
— Средства, — её слова были такими спокойными, будто она заранее знала их вкус.
Он усмехнулся, коротко, с усталостью, как человек, который много раз слышал про свою силу, но теперь понял — её не хватит.
— Вот теперь точно — как княгиня, — бросил он, будто жалуясь на перемену в ней.
— Как мать, — поправила она, взгляд стал жёстче, тень на лице легла глубже.
— Одно и то же?
— Нет, — Кира покачала головой, подбородок упрямо дрогнул. — Княгиня ждёт, чтобы её защищали. Мать — сама строит стены.
— А я где в этой стене? — он склонился вперёд, пальцы сжались на колене.
— Пока снаружи.
— Хорошо. Хоть не под ней, — произнёс он с усмешкой, в которой уже не было обиды.
Кира посмотрела ему прямо в глаза, без улыбки, в этом взгляде не было ни покоя, ни страха — только холодная ясность, будто теперь она видела всё так, как есть.
— Если встанешь под неё — я не вытащу, — сказала Кира, и голос её прозвучал как предупреждение, не как угроза.
— Уже страшно, — усмехнулся Владимир, но глаза у него стали внимательнее, напряжённее.
— И не должно быть иначе, — твёрдо сказала она.
Он наклонился ближе, ткнул пальцем ей в колено, будто проверяя, где проходит граница между её холодом и его упрямством.
— Ты себя слышишь? — спросил он, склонив голову набок. — Ты говоришь так, будто война уже идёт.
— А ты думаешь, она закончилась? — Кира посмотрела прямо, голос был едва слышен, но от этого только страшнее. — Просто потому что в тереме тепло, и свеча горит?
Он не сразу нашёл, что ответить, пальцы его медленно сжались в кулак.
— Владимир, — сказала она, — ты не слышишь их днём. А я слышу. Слуги, бояре, даже эти девки из поварни — все шепчутся. Сколько мне осталось, смогу ли я ещё родить, когда ты приведёшь другую.
— Пусть шепчутся, — бросил он с усилием.
— Пока да. Потом начнут действовать, — голос её был сух, почти будничен.
— Да что они могут? — усталость прорезалась в его интонации, но за ней скользил страх.
— Много. Слухи — оружие хуже меча. Ты сам видел, как одно слово рушит веру, — Кира говорила спокойно, будто рассказывала о погоде.
Он потер виски, дыхание у него стало тяжёлым.
— Ты теперь учишь меня политике?
— Нет. Себя, — она отвела взгляд, разглядывая пятна света на полу.
— И чему научилась?
— Молчать. Смотреть. Делать вид, что не вижу, — перечислила она, слова ложились ровно, как камни.
Он поднялся, шагнул к ней, и от этого движения в комнате стало теснее, будто сам воздух сгустился.
— Это всё от страха, — сказал Владимир, и голос его был глухим, будто признание давалось тяжело.
— Это всё от памяти, — Кира отозвалась сразу, не давая ему соскользнуть в утешения.
— От какой? — он вскинул брови, сдвинулся ближе, словно хотел понять.
— От той, где я лежала, а вокруг решали — выживу или нет, — её голос был холоден, отстранён, будто речь шла не о ней, а о ком-то чужом.
Он молчал, не зная, как ответить на такую правду.
— Тогда я поняла, — продолжала она, глядя куда-то сквозь него, — что вы все одинаковые. Думаете, что жизнь женщины — только придаток к вашей славе, к вашей силе.
— Не все, — возразил он тихо, в голосе появилась нотка обиды.
— Все, — отрезала Кира. — Только одни скрывают это лучше других.
Он сел рядом, стараясь не касаться её, не спугнуть эту новую жёсткость в ней.
— Ладно, — сказал он после короткой паузы. — Скажи прямо, чего ты хочешь.
— Власти, — ответ прозвучал тихо, но твёрдо, как выстрел.
— Надо же, — усмехнулся он, и в этой усмешке скользнуло уважение. — Хоть кто-то говорит честно.
— Не себе, — она опустила взгляд, — ему.
Кира посмотрела вниз, на спящего Братислава, его лицо в полумраке казалось почти чужим, и только сжатая в кулак детская рука доказывала: здесь живёт её цель, её война, её будущая сила.
— Хочешь сделать его князем? — спросил Владимир, в голосе прозвучал скепсис, почти насмешка, но под ним тянулась осторожность.
— Не хочу. Буду, — спокойно ответила Кира, ни на мгновение не сомневаясь в собственных словах.
— А если он не захочет? — голос стал тише, будто он впервые допустил такую возможность.
— Захочет, — твёрдо сказала она, взгляд её был холоден и прям, словно она заранее спорила с будущим.
— А если не сможет? — он не сдавался, словно хотел найти хотя бы малую трещину в её решимости.
— Сможет. Я не дам иначе, — повторила Кира, и губы её дрогнули, будто от боли.
Он покачал головой, медленно, с тем удивлением, которое приходит, когда понимаешь, что человек перед тобой стал другим.
— Ты и правда изменилась, — выдохнул он.
— Я просто перестала быть живой ради тебя, — сказала Кира спокойно. — Теперь живу ради него.
— Звучит… страшно, — он даже усмехнулся, но смех этот был тусклый, без искры.
— Привыкай, — бросила она, и в этом слове не было угрозы, только констатация факта.
Он посмотрел на неё пристально, будто вдруг увидел не ту женщину, что была с ним прежде, а совершенно другого человека — сильнее, холоднее, чужого.
— Значит, теперь всё будет по-твоему?
— Нет, — покачала она головой. — По-нашему. Но ты будешь слушать меня.
— Это приказ? — он
