медленно прошлась по подгибу ткани.
Девушка ойкнула, глаза её расширились от ужаса и недоумения, но Кира не обратила на это внимания — взгляд её был сосредоточен только на ребёнке и на том, чтобы ни одна мелочь не ускользнула от неё.
— Не трогайте! Порвёте! — взмолилась девушка у стены, голос её звенел от страха.
— Новую сделают, — спокойно ответила Кира, не замедлив ни на миг.
— Это лучшая была… — почти жалобно прошептала служанка.
— Значит, сделают ещё лучше.
В этот момент в комнату вошла кормилица, на руках у неё был Братислав, розовый, сонный, с зажмуренными глазами. Лицо женщины было озабоченным, она нервно поправила накидку на плече.
— Он проснулся. Княгиня, может… — начала она осторожно, но Кира уже обернулась.
— Дай его мне.
Кормилица аккуратно передала ребёнка, стараясь не разбудить, и Кира сразу прижала сына к себе одной рукой, второй продолжая тщательно ощупывать боковую стенку колыбели, ни на секунду не теряя сосредоточенности.
— Княгиня… ну, нельзя же так… — пробормотала кормилица, тревога проступила в каждом движении, в каждом слове.
— Новое — не значит безопасное, — тихо, но твёрдо сказала Кира, не отрывая глаз от своей работы.
— Но кто… кто посмел бы… — кормилица едва слышно выдохнула, будто боялась даже думать об этом.
— Все, — бросила Кира, и её голос был резким, как хлёст плети. — Все, кому страшно жить при новом князе. Все, кто надеется, что без нас будет легче. Все, кто думает, что ребёнок — слабое место.
Слова её ударяли, как молот по наковальне, каждая фраза отзывалась холодом в груди.
Кормилица перекрестилась, побелела, отступила к стене.
— Ох, ну… вы так говорите… аж мороз, — пробормотала она.
— Мороз — это хорошо. Значит, будешь внимательнее, — Кира не смягчила ни голоса, ни взгляда.
Дверь скрипнула, тяжёлые шаги вывели в светлицу стражника. Он остановился у порога, постукивая пальцами по рукояти меча.
— Княгиня… князь велел проверять окна каждые полчаса, — доложил он, с трудом подбирая слова.
— Уже проверили?
— Да. Снаружи.
— А изнутри?
— Изнутри… нет.
Кира взглянула на него — глаза её были острыми, как свежеотточенный клинок.
— Тогда начни, — сказала Кира, не повышая голоса, но в её словах была такая властность, что стражник вздрогнул.
Он замялся, по лицу скользнула тень растерянности.
— Мне… к окну подойти?
— А что, по‑твоему, значит «проверить окно»? — холодно спросила Кира, её глаза стали ещё уже.
— Ну… я думал… глянуть, — пробормотал стражник, неуверенно переминаясь.
— Иди. Проверь.
Он шагнул к окну, постучал по раме, потянул створку, дёрнул несколько раз.
— Открывается, — доложил он, обернувшись.
— Вот это и плохо. Заприте.
— На что?
— На что угодно. Хоть на кость, хоть на верёвку. Чтобы никто не пролез.
Стражник колебался, голос его стал тихим:
— Князь не велел…
— А я велю, — перебила Кира, ни на миг не смягчившись.
Он вытянулся по струнке, лицо стало серьёзнее, подбородок дрогнул.
— Слушаюсь.
Когда он вышел, в светлице вновь стало тихо. Кормилица наклонилась ближе, голос у неё был почти шёпотом:
— Кира… это уже… я не знаю…
— Что — не знаешь? — Кира посмотрела на неё, в её взгляде не было жалости.
— Так жить нельзя, — еле слышно выдохнула кормилица.
— Можно. И нужно, — отрезала Кира.
Она аккуратно уложила ребёнка в колыбель, пригладила мех, внимательно осмотрела края, чтобы ни одна нитка не торчала наружу. Все движения были неспешными, выверенными, будто в каждом шаге скрывалось решение — жить наперекор страху.
Затем Кира снова подняла нож, её пальцы крепко обхватили рукоять, и она задержалась у края колыбели, медленно опускаясь на колени.
— Этот под подушкой будет всегда, — сказала она спокойно.
— Но вдруг он… маленький же… — кормилица выдохнула испуганно.
— Я надену чехол.
Кормилица ахнула, но больше не спорила, глаза её наполнились страхом и сочувствием.
Кира осторожно, двумя пальцами, словно проверяя вес или остроту, подержала нож, а потом спрятала его в чехол, положив под подушку. Её дыхание стало чуть глубже, а взгляд сосредоточенным — как у человека, для которого покой невозможен, но безопасность — единственный смысл каждого дня.
— Если кто-то войдёт — я успею. Две секунды. Одной рукой заберу его. Другой — ударю, — Кира произнесла это твёрдо, почти шепотом, но в комнате стало ощутимо холоднее.
— Княгиня! — кормилица не выдержала, выкрикнула так громко, что у самой голос сорвался.
— Это не обсуждается, — отрезала Кира, даже не повернув головы.
У двери девушка едва слышно пискнула:
— А вы… спать-то когда будете?
— Потом. Когда война кончится, — сухо бросила Кира.
— Но… княгиня…
— Если хочешь жить — учись молчать.
Девушка тут же замолчала, лицо стало почти прозрачным от страха.
Кира снова подняла подушку в колыбели, уверенно проверила края, спрятала нож так, чтобы он был под рукой. Села на лавку, выпрямилась — спина ровная, подбородок чуть поднят.
— Вот так. Вот так теперь будет всегда.
Кормилица тяжело выдохнула, голос у неё дрожал:
— Кира… вы стали… как волчица.
Кира посмотрела прямо, взгляд был холодным, но ясным, никакой тени смятения.
— Нет. Волчица защищает только зубами. А я — головой.
Она встала, шагнула к столу, взяла второй нож — маленький, с резной ручкой, тот, что обычно держала для хозяйственных дел. Вернулась к колыбели, аккуратно положила нож под мех у ног сына.
— Это зачем? — прошептала кормилица, ужас не сходил с её лица.
— На случай, если первый заберут.
Кира наклонилась, медленно провела ладонью по щеке сына — мягко, но решительно, будто присягу давала себе.
— Теперь всё правильно. Теперь он в безопасности.
Она не улыбнулась, не дрогнула — просто выпрямилась и замерла, с прямой спиной, взглядом, в котором не осталось ни страха, ни растерянности. Только твёрдая решимость человека, который уже не боится показаться безумным — слишком много безумия было вокруг, и только её настороженность ещё могла удержать этот дом.
Горница, ещё недавно казавшаяся тихой и тёплой, теперь воспринималась клеткой, но клеткой, которую Кира упрямо превратила в крепость.
Кира уложила Братислава, тщательно расправила мех у головы, провела ладонью по щели у окна — не дует ли. Только когда убедилась, что всё в порядке, медленно опустилась на
