в любой момент прерваться может. И, кстати, откуда ты узнал про убийство? Материала по нему я не видел.
— Да вот буквально минут десять назад Баночкин по рации сообщил мне, что труп в рабочем кабинете обнаружили. Так что после этого осмотра полным составом поедем сразу на второй.
— А почему мне ничего не доложил этот Баночкин? — нахмурился Петр Петрович. — Вот приеду, покажу ему кузькину мать.
— Не успел еще сообщить, наверное…
— Ну тебе же успел как-то, — огрызнулся шеф обиженно.
— Так мне дело раскрывать, а не вам, — парировал я.
— Ладно… Чувствую, все равно уже в область меня не возьмут, — вздохнул шеф. — Нашего инспектора внутренней службы убили… Не Зарыбинск у нас, а Чикаго какой-то… Эх… Пойду с прокурором переговорю. А ты работай, найди убийцу Вершининой и того, кто прирезал пацана на пляже. Сроку тебе… — Кулебякин задумался, а потом махнул рукой: — В общем, нет времени на раскачку, как говорится — вчера надо было.
И майор ушел изображать вид кипучей деятельности. Ведь, несмотря на все сетования, в душе он все же надеялся на скорый перевод. Уже и жене пообещал переезд в столицу области. И квартиру ему там дадут большую, светлую, с балконом и телефонной точкой.
Я тоже вернулся в квартиру Жорича.
— Что у тебя, Валентин? — спросил я эксперта, когда тот ковырялся в зале. Снимал с предметов обстановки пальчики, искал следы и прочие улики.
— Пока ничего интересного, — проговорил он, не отрывая глаз от шкафчика, дверцу которого старательно мазюкал дактилоскопическим порошком.
Несмотря на то, что фигурант по делу — его мать, и формально Валентин не имеет права участвовать в следственных действиях, как лицо заинтересованное, но сейчас такое расслабленное время, что на эти мелочи уголовно-процессуального производства можно было смело наплевать. Тем более, учитывая то обстоятельство, что криминалист на весь Зарыбинск один, и заменить его всё равно некем.
Из области могли прислать, конечно, но они скорее застрелятся, чем соизволят выделить нам человека. Даже когда Валя был в отпуске, он все равно выезжал на тяжкие и особо тяжкие преступления, участвовал в текущих осмотрах. Благо таких преступлений в Зарыбинске было немного, это в последнее время, с приходом Сафрона в город, преступный элемент что-то активизировался.
Уж не собирается ли Грицук сколотить здесь банду? Нужно поскорее его взять. Но пока я не знал, как это провернуть. Единственная ниточка, что вела к беглому зэку и убийце, оборвалась и лежала сейчас в прихожей с откушенным ухом.
— Сан Саныч! — позвал меня Валя, извлекая из шкафчика старую железную банку из-под кофе с текстом на немецком языке. — Посмотри, что внутри! Вот это да!
По тому, как он её держал, можно было догадаться, что она довольно увесистая. Я взял жестяную тару, на которой был обозначен год выпуска: «1941», и заглянул внутрь.
— Фашистские пассатижи! — не удержавшись, выкрикнул я. — Это же зубы! Золотые зубы.
— Да… — кивал Валя, подсвечивая находку фонариком. — Коронки из золота. Судя по всему, очень старые, еще военных времен. Кто-то снял их с трупов или пленных. Похоже, наш Жорич — не простая птица… Вот говорил я маме, что зря она с ним связалась. Не слушала. А теперь я ей выскажу… Все как есть…
— Ну, ты с ней полегче, Валентин, — проговорил я. — Она признала свои ошибки. Сегодня даже извинилась передо мной.
— Моя мама? Извинилась? Не может быть… Нужно запомнить сегодняшнее число. Это день, когда произошло чудо.
— Извинилась, представляешь. Еще она сказала, что гордится тобой и выбранной профессией, что заблуждалась насчет рода твоей деятельности и…
— Подожди, подожди. Серьезно? — перебил меня Валя.
— Ну да…
— Спасибо тебе, Сан Саныч, — тряс мою руку эксперт. — Спасибо. Ты не представляешь, как для меня это важно…
Глава 17
В квартире Жорича кроме зубных коронок нашли еще кое-что изобличающее. Старые, блеклые, с налетом желтизны фотографии военных времен. На снимках Силантий в форме немецкого полицая с винтовкой наперевес, рукава закатаны (как часто, кичась, носили каратели).
Стоит и улыбается рядом с кучкой таких же предателей на крыльце комендатуры. На крыше дома торчит флаг со свастикой. На заднем плане сбоку я увидел и еще одного человека в форме полицая. Молоденький, пацан совсем. Казалось бы, и понятно, раз уж у комендатуры снимали — прихвостни фашиков там стоят, но я всё-таки присмотрелся. Почему-то он мне показался знакомым. Странно… Наверное, морда слишком славянская, а не германская, вот и померещилось. Или я его где-то видел все-таки? Не могу понять.
Я морщил лоб, приглядываясь, но уж больно старый снимок, да и резкость не на этого типа наведена — никак лица не разглядеть. Видно, что вот глаза, вот нос, да и то, черты, скорее, угадывались, и мое воображение их дорисовывало.
— Что ты там такого увидел? Будто привидение рассматриваешь, — поинтересовалась Вера, заглядывая мне через плечо.
— Да вот, глянь… Такое ощущение, что вот этот молоденький шакал мне почему-то знаком.
Вера присмотрелась:
— Нет, я его не узнаю. Да и ты, скорее всего, ошибся. Этот снимок сделан в поселке Урицкий. Далеко от нас. Там, где служил Святоша. Он же Силантий Жорич. Смотри, как улыбается, гад. Сдох, наконец…
Она отвела взгляд от снимка, поджала губы — вся напряжена.
— Стало быть, твоя душенька довольна? — я хитро прищурился на следачку и кивнул в сторону коридора, где распластался труп.
— Да, — хмуро кивнула Вера.
— А вот радости в глазах не вижу, — тихо проговорил я и отвел ее за локоток в сторонку. — Рассказывай, Вера Андреевна, что тебя гложет?
— Я его сама хотела убить… — тихо пробубнила девушка, каким-то загробным и будто не своим голосом, словно в нее вселился демон.
— Ну, извини… Выбора не было, или он — или Тулуш. Один бы из них умер, и коллегу я отдавать был не готов, — поддел её я, а потом добавил абсолютно серьёзно: — Думаешь, я не хотел бы сам его допросить с пристрастием? Мне очень бы надо узнать, где этот чертов Сафрон. Мне кажется, что у меня тоже с ним личные счеты… Потому что слишком хорошо помню труп в Мохово, его рук дело… А у того мужчины дочь и внук. Жалко их… А ты
