я… не хочу гадать.
— Но отец… — начал он.
— Не надо сейчас про отца.
— Но он же там. Всегда там. И… если он… согласился…
— Братислав, сколько раз я просила? Ты не можешь брать на себя… всё. Ты ещё ребёнок.
— Мне уже девять, — упрямо буркнул он.
— Тем более, — она почти усмехнулась, но в глазах ничего не изменилось. — Тем более тебе не нужно знать такое.
— Мама… А почему они кричат? Всегда кричат. Жрецы. И люди. Почему это так? Разве… разве боги хотят, чтобы люди кричали?
Она задержала дыхание.
«Что ему ответить? Что сказать, чтобы не сломать — и не соврать?»
— Люди кричат, когда им страшно, — произнесла она наконец. — Кричат, когда то, что происходит, больше, чем они могут вынести.
— А боги? — упрямо повторил он.
— Боги… — она отвернулась к окну. — Люди говорят за богов. Не боги говорят за людей.
— А если… если там сегодня будут… те двое? Про которых ты мне рассказывала? Христиане?
— Я не рассказывала тебе, — резко сказала она. — Ты подслушал.
— Ну… да. Может.
— Так вот, — она выдохнула. — Не надо слушать разговоры взрослых. Не надо собирать слухи по терему. Это всё… грязь. Понимаешь?
— Слуги сказали, что мужик тот… Феодор вроде… он не кричал. Когда его тащили. Совсем.
Он поднял глаза на неё.
— Это правда?
Кира закрыла ладонью рот, будто пряча дрожь.
— Я не знаю, — сказала она. — Я не хочу знать.
— Мама… а почему ты боишься? — спросил он неожиданно прямо.
— Потому что… — сказала она. — Потому что утром в Киеве слишком тихо. И когда слишком тихо… это плохо.
— Но ведь… если отец там… разве он не… защитит? Ну… если что?
Она отвела взгляд.
— Отдельно — тебя.
— А остальных? — спросил он.
— Остальных никто не защищает, Братислав. Ни боги, ни князья.
Он уткнулся в колени.
— А если кто-то… ну… если кто-то к нам придёт? С холма? Сказать что… что-то случилось?
— Никто не придёт, — сказала она. — Пока всё не кончится.
— Мама… — тихо, с заминкой:
— Ты… ты ведь не уйдёшь сегодня?
— С чего ты это взял?
— Ты… ты вчера долго не приходила. И ночью тоже… дверь… была подперта. И я подумал… что ты могла… уйти. Совсем.
— Я здесь. Пока я здесь — ты в безопасности.
— А отец? Он… он вернётся? — голос стал едва слышным. — Или… как в прошлый раз — придёт пьяный и будет… кричать?
— Я не знаю. — Она сказала это честно. — Но сейчас он там. А мы — здесь. И мы ждём.
Снаружи, где дым стелился по склону и солнце пыталось прорваться сквозь сизую мглу, вдруг раздался глухой, короткий звук. Он был ни на что не похож — не крик, не голос, не звон ведра. Будто кто-то ударил по холму огромным барабаном, и звук этот прошёл по земле, заставил стены дрогнуть, а стекла чуть звякнуть в раме. Или, может быть, где-то на вершине сорвался тяжёлый камень и, катясь, стукнулся о древний дуб, — но удар этот был особенно глухим, мрачным, как предвестие чего-то дурного.
Девушка у стены, что до сих пор не отрывала глаз от своего веретена, вздрогнула всем телом. Ладонь её дёрнулась, нить тут же порвалась, щёлкнула — коротко, резко, будто сама не выдержала напряжения. Конец шерсти прыгнул к полу, а веретено выпало из пальцев, покатилось по лавке и замерло на самой её кромке.
Плечи девушки поднялись к ушам, шея натянулась, будто она ждала нового звука, нового удара. На лице её мелькнуло испуг, глаза на секунду встретились с Кирой — быстрый, растерянный взгляд, в котором смешались тревога, извинение и непрошеное ожидание, как будто именно ей, Кире, теперь предстояло решить, что делать дальше.
В комнате стало ещё тише. Даже дыхание у окна на мгновение стихло, и только дым за стеклом тянулся всё так же упрямо, неся с собой неизвестность, беспокойство и ту тяжесть, которая всё утро не отпускала дом.
— Мама… — Братислав вцепился в её рукав. — Это… что это было?
Кира приложила палец к его губам.
— Не слушай. Не смотри. Сиди рядом.
— Но ты же… ты сама смотришь, — тихо заметил он.
Она закрыла глаза на миг.
«Да. Потому что если я отвернусь, это не перестанет происходить».
— Я смотрю за нас обоих, — ответила она.
Братислав тихо, почти незаметно, прижался к маминому плечу, осторожно, как будто боялся спугнуть хрупкую тишину в комнате. Его голова скользнула к её локтю, лоб коснулся рукава, и в этом движении было всё: и детская привычка искать защиты, и сдержанное отчаяние, и странное упрямое спокойствие, которое наступает в минуты, когда ничего нельзя изменить.
Они сидели так молча — двое у окна, словно островок среди затянувшегося тревогой дома. За стеклом воздух густел всё сильнее: дым заволакивал склоны, оседал на крыши, влезал щёлками в окна, ложился плёнкой на язык и кожу. С каждым вдохом становилось тяжелее дышать, всё вокруг пропитывалось этим дымом — простыни, половицы, даже скупое солнце, пытавшееся пробиться сквозь мутные облака.
Где-то на холме, всё ближе, всё страшнее, поднимались крики. Голоса жрецов взмывали к небу — сначала невнятно, потом резко, будто кто-то резал воздух над городом. Крики были глухие, утробные, в них звучала не просто молитва, а требование, заклинание, приговор. Их слышали все — и те, кто прятался за печью, и те, кто стоял у ворот, и даже те, кто отчаянно делал вид, будто ничего не происходит.
Кира сидела неподвижно, ладонь её легла на плечо сына, пальцы погладила по тонкой ткани его рубахи. Она смотрела в окно, не мигая, и в груди разрасталось тяжёлое, обжигающее понимание: это утро — край, точка невозврата, пик.
Всё тянулось к нему: страхи, недомолвки, кровь в траве, шёпоты за стенами, глухой вой дыма. Ещё немного, и в этом городе, в этом доме, в ней самой что-то сломается — навсегда, без возврата, так, что уже не склеить ни словами, ни молитвой, ни даже временем.
Холм был забит людьми так плотно, что казалось — земля сама вот-вот треснет под этим весом, под этим напряжением, под этим сдержанным
