был — огромный, чужой, страшный, как пасть зверя, раскрытая к звёздному небу.
Владимир стоял прямо перед костром, спиной к реке, лицом к безмолвному кругу людей. Руки сжал в кулаки, так что костяшки побелели — от холода ли, от злости или чтобы не дрожали, уже не отличить. Широкие плечи чуть подрагивали от ветра; тёмный силуэт его казался не князем — куском скалы, выползшей из древности.
Ночь была пронизывающе морозной, воздух тягучий, как простуженный вдох, словно сама река за спиной тяжело и зло дышала ему в шею, стараясь увести в свою ледяную тьму.
Позади, в полукруге, топтались люди. Дружина молча переминалась с ноги на ногу, бросая взгляды то на князя, то на неестественно высокий сруб. Слуги держались ближе к факелам, будто надеялись, что их свет защитит от чужих, неправильных решений. Жрецы стояли чуть поодаль, полусогнувшись, как деревья на ветру; их белые одежды казались здесь особенно чужими, выбеленными не временем, а страхом. Тишина повисла между всеми — густая, вязкая, как дым, что жёг глаза, пробирался под кожу.
Долго никто не осмеливался нарушить этот покой. Первым заговорил старый жрец, тот самый, что в давние годы служил ещё у Перуна, чьё лицо давно потемнело от костров, а голос зазвенел ржавым железом.
— Княже… мы сделали, как велено. Но… — голос старого жреца был хриплым, будто простуженным, и звучал неуверенно, как шаг по тонкому льду.
— Что «но»? — спросил Владимир, не оборачиваясь, не двигаясь — в этом неподвижном силуэте читалась вся его неотвратимая решимость.
Жрец робко кашлянул, прикрыл рот ладонью, словно хотел задержать слова, не выпустить их в холодную ночь.
— Берег… тут крест освящённый рядом… нельзя…
— Нельзя? — Владимир произнёс тихо, почти шёпотом, но от этого едва заметного звука в толпе кто-то невольно вздрогнул, а у кого-то подогнулись колени. Тень от его фигуры вытянулась по снегу — длинная, чёрная, беспокойная.
— Так новая вера… — попытался объяснить жрец, растерянно разводя руками, опуская взгляд, будто искал поддержки у невидимых богов.
— Новая вера, — резко перебил Владимир, вдруг обернувшись так быстро, что плащ взметнулся у ног. — Запретит мне провожать мою…
Он запнулся, проглотил конец фразы, будто слово застряло в горле, не желая вырываться наружу. В груди всё заходило ходуном, дыхание было рваным, злым, чужим. На миг глаза его сверкнули, выхватывая в темноте лица, неподвижные, как маски.
Жрец поднял ладони, раскрытые и дрожащие, будто пытался заслониться от грозы, которая вот-вот разразится прямо здесь, на этом чёрном берегу.
— Княже, я не против. Только священники придут. Они будут требовать… — жрец говорил всё тише, словно отступал не только голосом, но и душой.
— Пусть требуют, — отозвался Владимир коротко, не терпя ни возражения, ни жалоб.
— Но если будет огонь… у них свои обряды… им… — голос жреца совсем стушевался, уносился ветром, будто он надеялся, что слова останутся неуслышанными.
— Пусть идут к чёрту, — рявкнул Владимир вдруг так яростно, что ближайший дружинник вздрогнул, едва не уронил факел, пламя заплясало выше, осветило напряжённые лица. — Я сказал — костёр будет.
Дружинники переглянулись: кто-то отвёл глаза, кто-то наоборот — уставился на князя с тревогой и любопытством. Один, совсем молодой, с разбитым зубом и заросшим шрамом на щеке, откашлялся и, с трудом проглотив страх, шагнул ближе.
— Княже… разреши спросить… — голос его был глухой, чуть дрожащий, но всё же решительный.
— Говори, — Владимир даже не смотрел на него, взглядом всё ещё держал костёр, будто боялся, что тот исчезнет, если отвлечься хоть на миг.
— А зачем такой большой? — спросил молодой, подбирая слова, — Мы думали… для тела небольшого можно поменьше…
Владимир резко обернулся, зрачки сузились, в голосе звякнула угроза:
— Ты мне предлагаешь мерку?
— Нет! — спешно отпрянул тот, поднял руки, пятясь на шаг. — Нет, княже! Просто… ночь, ветер… не разгорится… или наоборот, разнесёт…
— Разнесёт — пусть разнесёт, — отрезал Владимир, будто ставил точку в разговоре. — Я хочу, чтобы его видно было с Киева.
— С Киева? — кто-то невольно выдохнул в темноте, голос сорвался на полуслове, и сразу притих.
— Княже… так можно и пожар…
— Я сказал, что хочу, — Владимир шагнул к костру, тень его легла на мёрзлый песок, словно запечатывая волю. — Вы слышали?
Ответом ему было нерешительное гудение, покачивание голов, смешавшееся с шорохом одежды и поскрипыванием снега под сапогами. Никто не смел перечить.
Старший дружинник, коренастый, с широкими плечами, набрал воздуха, выпрямился и, собрав всю храбрость, выдавил из себя слова.
Владимир задержал на нём взгляд — долгий, тяжёлый, такой, что даже огонь в факелах, казалось, стал гореть тише.
— Не трогай, — сказал он глухо, почти беззвучно, но в этом голосе было столько усталости и окончательности, что даже ветер на миг стих.
Жрец замер, рука его зависла над поленом, а потом медленно опустилась на колено. Он остался сидеть так, понурившись, будто надеялся, что тьма спрячется за его спиной, если он сам станет меньше.
— Она всегда просила топить печь раньше всех, — продолжил Владимир, смотря, как в свете факелов отливающими полосами светится береста между брусьями. — Даже весной, когда другие уже забывали про холод. Любила смотреть на огонь. Говорила, что там, внутри, нет боли.
Он провёл взглядом по толпе — по знакомым и чужим лицам, по тем, кто боялся поднять глаза, и тем, кто не мог их опустить.
— Она боялась холода, — повторил он чуть громче, — а вы хотите закопать её в лёд, под глину, в темноту.
Дружинники молчали, кто-то украдкой вытирал нос, кто-то прятал слёзы в ладонь. У костра трещала сухая трава, от ветра что-то тихо звякало в металлических ободках.
— Мне плевать, что скажут люди, — выдохнул Владимир, — и что будет в церкви. Здесь, — он коротко ударил кулаком в грудь, — будет по-моему. По её.
Снова воцарилась тишина, в которой можно было расслышать только дыхание, да далёкий, ледяной треск реки за спиной.
Костёр казался огромным — выше роста человека, и в темноте его тень шевелилась, будто живая.
Жрец тут же отдёрнул руку, будто обжёгся не огнём, а самим взглядом князя. Он замер на корточках, почти впился пальцами в песок, и даже дыхание его стало едва заметным. По берегу разлилась тишина — плотная, тяжёлая, будто туман над чёрной водой. Даже
