чёрный глаз сейчас горел любопытством.
– Правда.
– Да ладно? Врёшь?
– Хочешь, я вечером сделаю тебе причёску, как у настоящей принцессы? – улыбнулась Ру.
– С чего это? – Оха насторожилась.
Принцесса пожала плечами и снова помешала хряпу.
– Как хочешь. Нет, так нет.
– Хочу! Конечно, хочу.
Оху в рабство продал родной отец. Разозлившись на уродство девушки, он спьяну вышиб дочери глаз, а затем продал за медный клык. И во всём этом новом мире Оха оказалась единственным человеком, кто не пытался как-то отыграться за свои обиды на Руэри.
– А что взамен? – тут же спросила скотница, и в голосе её зазвучала подозрительность.
Между рабами не было дружбы или солидарности. Каждый был готов продать каждого, чтобы хоть немного выслужиться. Например, получить в награду печёный маис. Или стакан воды. Но Оха была слишком простовата. Видимо, из-за побоев или от постоянного голода, она развилась не больше десятилетнего ребёнка.
– А взамен ты научишь меня, что делать, чтобы остановить кровь.
– Сначала причёска!
Гляди-ка! Дурочка дурочкой, а туда же… Ру усмехнулась:
– Хорошо.
– Эй вы! – гаркнул Зеж – старший раб. – А ну кончай трепаться! Взяли лопаты и пошли конюшни чистить.
– Господин, – захныкала Оха, – я на той неделе чистила…
– Кнута захотела?
– Пошли, – шепнула Ру. – А я тебе расскажу историю.
– Нужна она мне!
Оха шмыгнула носиком. Нос был единственной по настоящему красивой чертой её лица. И, словно не решаясь осквернить его дивную красоту, веснушки миновали загорелую кожу. Ру вздохнула. У неё самой лицо очень быстро покрылось рыжеватыми точками. «Плевать! – тут же одёрнула себя. – Я по колено в грязи, у меня на левой руке – ожог от варева, а на шее – царапины, и я переживаю из-за такой ерунды?!». Но она, конечно, себя обманывала.
– Про принцессу, которую отдали замуж за медведя, – шёпотом пообещала Охе.
– За медведя?
Обе подхватили лопаты и отправились в конюшню. Ру не умела сочинять, никогда не любила сказки, а потому просто пересказывала историю своей бабушки так, как она её знала.
Конюшни располагались в длинном каменном строении, достаточно высоком. Лошадей не было, видимо паслись, и потому в тишине отчётливо слышалось жужжание мух. «Если я прямо сейчас упаду в обморок, – подумала Ру, – то рухну на навоз». Её передёрнуло от отвращения.
– Пить-то как хочется! – вздохнула Оха простодушно.
– «Я жизнь отдам за вас, но надобен мне квас. Пожар любви всё сжёг внутри, и пинты три мне пива совсем, красавица, не повредило б», – процитировала Ру.
– Ты знаешь стихи?
– Да. Целую поэму.
«Трагичная и мерзопакостнейшая гибель сира Арчисвалдуса Баранорогистого» оказалась именно той самой поэмой, которую и надо читать, когда расчищаешь конюшни. Очень скоро Оха повеселела, потом зафыркала, а затем приняла ржать, гогоча, как гусыня. А Ру подивилась, как легко незамысловатый слог ложится на персиковое наречие. Пожалуй, ещё лучше, чем на язык Элэйсдэйра.
– А туда не заходи, – Оха вдруг схватила принцессу за рукав, оставляя на нём грязные отпечатки коротенький пальцев.
– Почему?
– Да там такая тигра… Он двух конюхов расшиб насмерть и четверых сильно пошиб.
– Ого! И кто же ухаживает за этой тигрой?
– Никто. А по мне так и вообще бы забить, как быка, знаешь, когда дикарится.
Руэри представила коня, который стоит по колено в собственном навозе, дикий, несчастный и злой, и вдруг почувствовала, что глаза защипали слёзы.
– Странно, что он денник не разнёс, – заметила принцесса сухо.
– Так а скован же он! Перевязан так, что не шелохнуться…
Ру вздрогнула от жалости. Решительно взяла лопату и двинулась к «тигре».
– Рю! – в отчаянии крикнула Оха. – С ума сошла?!
– Так он же связан, – отмахнулась принцесса, распахнула дверь.
Ей в нос ударил запах больного, немытого животного. Девушка остановилась. В косых лучах солнца стоял громадный чёрный конь, грязный, со свалявшейся шерстью. Он тряхнул головой и захрипел, роняя слюну.
– Тише, тише, – сказала Ру и осторожно шагнула ближе. – Маленький, у тебя надо убраться. Ты позволишь? Хорошо?
Жеребец оскалил зубы. Девушка протянула руку, медленно, осторожно.
– Малыш, я всё понимаю, – продолжала она, приближаясь, – но так нельзя…
Она что-то говорила ещё, ежесекундно ожидая, что конь всё же дотянется и укусит, но зверь вдруг шумно втянул воздух носом, выдохнул, потянулся к девушке головой и вдруг жалобно заржал. Совсем тихонько.
Руэри сделала ещё шаг, коснулась морды. Конь потянулся и аккуратно взял губами её пальчики, а в глазах его отразилась ненормальная тоска. Сердце девушки дрогнуло, полыхнула острая боль. Ру шагнула к животному, обхватила его шею руками.
– Нэйд? Нэйд!
Жеребец отца! Но откуда здесь Нэйд?!
– Мой хороший… мой маленький, – шептала принцесса, плача. – Что они с тобой сделали?! Богиня милосердная! Что они сделали с тобой?!
Конь положил морду ей на плечо.
– Не плачь, пожалуйста, Нэйд! Я тебя отсюда заберу, слышишь? Ты мне веришь? Обязательно что-нибудь придумаю и непременно заберу. Потерпи, пожалуйста, маленький! Всё будет хорошо.
Руэри не знала, как сдержит обещание, но…
Лошади кровавой породы редко признают другого хозяина. Если принцесса не сможет придумать, как вытащить их обоих из Благословенного сада, то Нэйд обречён. «Ты такой же, как я, – думала Руэри, прижимаясь к тёплой шкуре, – ты тоже не смиришься, да?».
Потом отстранилась, вытерла рукавом глаза, взяла лопату.
– Но начнём мы с того, что почистим тут всё, да? И ты, Нэйд, мне не станешь мешать. Потому что теперь, мой милый, мы с тобой связаны, как кровные братья. Или сёстры. Или… да неважно! Просто будь хорошим мальчиком.
Глава 21. Ведьма
Зеж появился тогда, когда Руэри выносила последнее ведро.
– Кто тебе разрешил?! – завопил старший раб, брызгая слюной с пухлых розовых губ. – Туда нельзя заходить!
Принцесса поставила тяжёлое ведро, развернулась и вошла в денник к Нэйду. К этому времени она уже перерубила лопатой часть кожаных постромков, и с остальными жеребец справился самостоятельно. Конь захрапел, ударил копытом. Зеж посерел от страха, попятился.
– Ты… ты освободила его?!
– Ты знаешь, сколько стоит этот жеребец? – грозно и холодно уточнила Ру. – Он один стоит больше, чем вся эта конюшня!
Она лгала. Здесь было достаточно дорогих пород, и, хоть
