Сначала он увидел чужое, мутное небо Ржавого мира. Пресытившиеся пылью тучи надвигались со всех сторон, свистел-надрывался ветер, рокотал в отдалении гром и почти каждую секунду блистали молнии. Затем Хлыстов понял, что стоит босыми ногами на краю пропасти, что внизу под отвесной стеной, кипит пылевой прибой, и сквозь рыжую круговерть просматриваются вершины теснящихся к подножью глыб.
Небо ли, ад ли – что-то, находящееся вне человеческого понимания, подарило ему еще один шанс помериться силами с Ржавым миром. Он выжил в плену у хозяев, он не отдал богу душу на прозекторском столе. Теперь хозяева сгинули, он остался на покинутой базе в счастливом одиночестве. Что-то это должно было значить…
Хлыстов глядел с высоты птичьего полета (если бы здесь водились птицы!) на рыжую пелену, укрывшую пустошь, на пирамидальные горы, которые вздымались на горизонте. Перед ним лежали дикие, неизвестные земли. А он снова сам – против целого мира.
Закричал. И отчаяние, и угроза слышались в этом нечеловеческом вопле, и ужас перед дальнейшей судьбой, и триумф вырвавшегося из капкана зверя.
Крик оборвался, сошел на нет. Хлыстов закашлялся, замычал что-то, валясь с ног; горлом тотчас же хлынула горячая кровь.
…Позднее он выяснил, что не может произнести ни звука. То ли повредил связки, когда его полосовали нелюди, то ли стряслось нечто иное.
И еще он понял, что отныне ему придется привыкать к ощущению мохнатых лапок, подергивающихся в такт сердцебиению внутри его грудной клетки…
– Ты должон отыскать пещеру и привести к ней меня! – Голос святого Ипата выдернул Хлыстова из водоворота ярких воспоминаний. – Мы должны вернуться туда! Слышишь, раб? Вдвоем!
Хлыстов смерил монаха настороженным взглядом. Теперь он был уверен: от святоши просто так не отделаться.
– Хорошо. Будь по-твоему, отче, – сказал, почти не кривя душой.
Святой Ипат защелкал языком. Хлыстов решил, что ему удалось убедить монаха.
Это место походило на пещерный монастырь. Обычно пакостная природа Ржавого мира на сей раз здорово помогла святоше и его приспешникам устроиться. Под мощным скальным козырьком друг над другом располагались две террасы. С каждой террасы можно было попасть примерно в полтора десятка неглубоких пещерок. Нижняя нависала над подножьем на высоте в два человеческих роста. Чуть в стороне, но на этом же уровне, под сколоченным из досок щитом скрывалась горловина естественного колодца. Откинешь щит – услышишь шум подземной реки.
Хлыстов удивился (как обычно – молча), когда выяснил, что люди Ипата осели здесь совсем недавно – настолько уверенно они себя вели, и всё было у них под рукой. Оказалось, последователи полоумного монашка были вынуждены покинуть обжитое место по той же причине, по которой и Хлыстов ушел из оазиса: на их территорию покусились Синие.
Некоторых из людей Ипата он когда-то встречал. Наприме, на злосчастном пароходике, так и недоплывшем до турецкого берега. Они были подонками и работорговцами в одном мире, а здесь стали трупоедами и ополоумевшими фанатиками. Из гнилого мяса на свет появились личинки мух. Чего и следовало ожидать; очевидно, люди иного сорта рядом с Ипатом не приживались.
На нижней террасе пылал жаром большой костер, что-то булькало в висящем над огнем котле. Хлыстов повел носом и невольно поморщился: он уже догадался, какие закатывают пиры в «святой» обители. Но бывший террорист мнительным не был – давиться человечиной ему доводилось, Надо будет – сделает это еще раз, хотя задерживаться в этом лагере он, так или иначе, не собирается.
У котла колдовала старуха, которой поручили барыню-сударыню. Простоволосая ведьма вынула из широкого кармана на засаленном переднике тугой мешочек. Развязала тесемку (Хлыстов мгновенно учуял запах смеси из специй) и щедро сыпанула в варево. Неожиданно Хлыстов подумал, что он – болван, обчистил уйму камбузов, но не догадался разжиться пряностями. Держал бы мешочек за пазухой про запас, в случае чего – сменял бы. И не пришлось бы вести через пустошь двуногую овцу…
И Хлыстов принюхался пристальней: уж не его ли худосочную красавицу подадут на ужин одухотворенному племени? С солью да перцем? Впрочем, всё равно. Сударыня-барыня больше не его собственность, и он не властен над ее судьбой. Отбегала свое сударыня-барыня, это и ежу понятно.
Внизу громко ссорились трое мужиков. Битый час они не могли договориться, как переместить некую тяжелую конструкцию с площадки у подножья под нижнюю террасу.
– Тяните за дышло! А я на колесо навалюсь! Замордовали уже, добро с вами!
– Так-растак тебя, Диментий!
– А Ипатушка запретил сквернословить!
– Ничего он не запрещал, так-растак тебе в рыло!
– Да тяните кто-нибудь за дышло! Уморили оба! Ну-ка, навались!!
На цепи сидел невероятно грязный, полуголый человек. Хлыстов мгновенно узнал в нем одичавшего пустынного бродягу. Перед бродягой стояла насухо вылизанная глиняная миска, сам обитатель пустыни согнулся в три погибели и увлеченно грыз ногти на ногах. Какой-то мальчишка, пронося мимо охапку хвороста, пихнул этого человека ногой. Бродяга глухо ругнулся и нехотя переполз с середины террасы под скалу, где и продолжил прерванное занятие.
К Хлыстову подошел куцебородый Степка. Бывший кок нынче затесался в приближенные святого Ипата, и даже капитан Матвеев был ему уже не указ.
– Чего стоишь, смотришь кругом? Топай! – распорядился он. – Мне поручили чего-то показать тебе, новичок.
Хлыстов пожал плечами: мол, валяйте, если имеется желание. Степка ткнул трясущейся рукой искушенного людоеда в сторону ступенчатой тропинки, ведущей на верхнюю террасу.
– Туда пошли!
Под гулким сводом пещеры Степка высек кремнем искру, зажег факел (завоняло мазутом – хоть беги!) и повел Хлыстова вглубь. Шагов через двадцать стены по бокам сузились, из темноты показалось возвышение. «Алтарный камень! – сообразил Хлыстов. – Вот суки! Неужто – на заклание? Или… Что?»
На алтарном камне была сооружена пирамида. Из человеческих черепов. Хлыстов молча глядел, как дрожат тени внутри пустых глазниц и носовых впадин, отзываясь на трепет дымного пламени.
– Здесь девяносто восемь, можешь не пересчитывать, – доложил куцебородый с самодовольным видом. – До юбилея не хватает всего двух. Улавливаешь?
Хлыстов едва заметно кивнул. Куцебородый изменился в лице и с неприязнью поглядел на новенького. Его возмутило, что тот смотрит на кучу костей, как на пустое место. Что не пал ниц, стеная от ужаса, не схватился за сердце, не обмочился и даже не побледнел. А Хлыстова черепа не впечатлили совсем. Он отвернулся к боковой стене, посмотрел на неровные ряды закорючек, что покрывали ее от пола до самого верха.
– Кто… это… написал?.. – спросил Хлыстов своим страшным, квакающим голосом. Факел в руках бывшего кока задрожал еще сильнее.
– Д-да все помаленьку… – ответил Степка с запинкой. – Это вроде нашей книги откровений.
– Святой… тоже откровенничает?
– Ипатушка? Ой нет, парень! – С куцебородого и вовсе слетела спесь; каким-то загадочным образом он догадался, что стоит этому стриженному под горшок молодому человеку взмахнуть рукой, как на вершине костяной пирамиды окажется свеженькая черепушка. – Мы сердцем чуем, что излагать надобно. Потопали на свет, а?
Насколько мог судить Хлыстов (языками он не владел, но на русском читал и писал сносно), эти корявые надписи были полной абракадаброй. Святой Ипат, или Вершитель, всецело правил пятью десятками мужчин и женщин. Как он подобрал ключик к их сердцам, Хлыстов пока не понимал. Его люди как будто видели сны наяву, они говорили, выполняли какую-то работу, потом в порыве чувств бросали всё и принимались карябать символы своей кровью, не имея сил справиться с черным зудом, навеянным чарами чокнутого монаха. Просветленные гады даже не смыслили, что с ними происходит!
В глубине души Хлыстов понимал, что существовать вот так, как они, – это пострашнее, чем жить и умереть под властью сгинувших хозяев. Но ему было наплевать на отчаянно смердящую компанию людоедов. Если им нравилось лопать друг друга и носить шоры, значит, чего-то другого они не заслуживали. Едва подвернется случай, он возьмет ноги в руки и растворится среди песков. А пока станет играть роль удачливого бродяги, к счастью, притворяться для него – дело привычное.
Святому Ипату было нужно, чтобы Ванька Хлыст отвел его к пещере, в которой… с ним сделали нечто? Скорее, с ними сделали. Превратили их в то, чем они являются сейчас. В Вершителя и… этого… в Идущего по следам!
О да, Идущий по следам отлично помнил, где находится пресловутая пещера. С той стороны ветер до сих пор доносит запах некогда расплесканной Ванькой Хлыстом кровушки. Только Ипат и его друзья ошибаются, полагая, что к их отаре прибилась кроткая овца. Ваньке Хлысту там делать нечего, следовательно, он не попрет через пустошь только для того, чтобы какому-то Вершителю стало хорошо.
