только с рассветом.
- А как этот замок назывался? — не унимался неизвестный скептик.
– Замок Стулы-Пельку! – ответили ему. — Вы не обращайте внимания, господин кобзарь, рассказывайте.
Он отпил из бутылки.
— Днем в замке вспыхнул пожар — и такой мощный, что с трудом потушили, — казалось, что глаза кобзаря под веками не двигаются. — Во второй раз волчий круг появился перед тем, как замок сжег крымский хан... А в последний раз стая обежала вокруг крепости перед тем, как казаки отца Хмеля сожгли ее дотла. Так и исчез проклятый замок навсегда, но история о нем живет и поныне.
Кобзарь умолк, и несколько секунд слышалось только потрескивание костра.
— Что за сказка так глупа...
– Голова твоя глупая! Это действительно рассказ о Сером Ордене!
Слушатели засовали, зашевелились, чем Филипп и воспользовался, чтобы пройти к костру.
— Говорят, будто у люципера нет жопы, у него там вторая морда. Когда покажешь ему жопу, он убегает из зависти! Так же с харатерщиками.
К разговору на раздражающую тему срака и характерников присоединилось немало желающих, а Филипп там подсел к кобзарю.
— Был бы дукач — отдал бы, честное слово, — сказал сероманец. - Привет, Василий.
Лицо Кобзаря вытянулось в недоумении.
— Мамочка родная! Филипп, неужели ты?
Василий широко улыбнулся, развел руки и замер. Олефир осторожно обнял старого знакомого. Сколько крови пролилось от их последней встречи!
- Вот так здыбанка, - кобзарь покачал головой, прислушиваясь вокруг. – Ты здесь один?
– Вся ватага! Словно в старые добрые времена. Мы встали у лагеря, отдельно от всех. Присоединишься к серому обществу?
— Еще спрашиваешь! Веди меня, друг.
Филипп осмотрел закрытые глаза кобзаря, мгновенно колебался, стоит ли спрашивать, и решился:
— То, что писали в газетах в прошлом году — правда?
— К величайшему сожалению — правда.
Василий оперся на костыль, неторопливо поднялся. Осторожно вытянул левую руку перед собой, и Филипп положил ладонь себе на плечо. Вопли вокруг одновременно стихли.
— Уходите, пан кобзарь? — встревоженно спросили. – Куда это вы? А спеть?
— От тебя подальше, олух! Если бы не перебивал своими дурацкими замечаниями, то и спел бы!
Кобзарь убрал руку с плеча характерника, снял шапку, поклонился с обещанием вернуться, чтобы сыграть уважаемому панству несколько дум, и выразил искренние надежды, что панство по достоинству оценит услышанные повествования. Панство отблагодарило кто сколько смогло, и Василий ловко сгреб все монетки с шапки.
- Оценили плохо, - пробормотал Матусевич, шагая за Филиппом. – Даже таляра не соберется. Ох, злые времена...
- Умеешь считать монеты пальцами? — характерник помахивал одолженным костылем.
— Не просить же незнакомцев считать меня, — ответил Василий. — Дело нехитрое! Перебираешь по очереди, каждая монетка от задрипанного гроша до солидного дукачика свою форму, вес, буртик и рант имеет... Складываешь вместе в голове и готово. Я быстро наловчился! С банкнотами уже посложнее. Да и чужие лица щупать я до сих пор не научился, неудобно как-то...
Пока Василий рассказывал о лицах и деньгах, а также пытался вспомнить, когда в последний раз держал дукача, Олефир привел его в сироманский лагерь, где уже подождали.
- Воргане, трясти! Куда ты завеялся? — Катя чувствовала себя выездной, что позволило ему уйти одиночеством, вот и набросилась первой.
— Мы уже подумали... — присоединился было Северин, и тут разглядел гостя. – Овва!
Филипп вытолкал Василия перед собой.
– Смотрите, кого нашел.
Кобзарь жеманно поклонился:
— Добрый вечер, уважаемое серопанство!
- Василий Матусевич, чтобы меня гром побил, - Эней махнул добытой где-то бутылкой самогона. – За такую встречу стоит выпить!
— Иди сюда, друг! — Ярема оставил ложку, помешивая ужин, и сжал кобзаря в объятиях. – Такая приятная неожиданность!
- Инструмент, - прошипел полузадушенный Василий. — Не повреди инструмент!
В последний раз они собирались на свадьбе Северина и Катри — в другой жизни, в мирной стране, у живой Буды, под несрубленным дубом Мамая.
– Мама передает поздравления! — Савка присоединился к общественности, живо размахивая мотанкой.
Вера Забила тогда была жива. И остальные есаулы тоже.
— Есть ли здесь мать уважаемого Савки? Простите, госпожа, и вам поздравления, — кобзарь поклонился в сторону Павла.
Игнат от хохота пополам сложился.
- Он зовет мамой куклу, - объяснил растерянному кобзарю Филипп.
Кобзарь фыркнул и присоединился к смеху. Савка не понял, почему все хохочут, поводил удивленным взглядом, а потом тоже захохотал.
- Или малышка с вами? – спросил Василий. — Стыдно признаться, но я только вспомнил, что на свадьбе Катя была в надежде — а я до сих пор не знаю, кто родился!
Характерница нахмурилась.
- Нет, Оля далеко... В безопасности.
- Девочка! Прекрасно, - кобзарь зааплодировал. — Безопасность очень важна в военное время. А на кого больше похожа Оля, на маму или папу?
– На Северина, – сказала Катя.
– На Катрю, – сказал Северин.
Филипп смотрел на дружеские лица, озаренные улыбками впервые после ночи аркана, и чувствовал к кобзарю благодарность за эту случайную встречу. Ночное превращение забылось... Потом они вспомнят - такое не забывается - но уже без того ужаса.
– Что случилось с твоими глазами? - Спросил Чернововк.
Филипп обменялся с Катре взглядом: ты не рассказывала? Разве все вспомнишь, ответила Катя.
– Не слышал? - удивился кобзарь. — В этом году весной только об этом в новостях и трубили!
— Северин попал в плен. Много новостей пропустил, – объяснила Катя.
— Сочувствую, — Василий пожал плечами, словно его пронизало холодом. — Надеюсь, это были не белые кресты, и твои глаза до сих пор при тебе, Северин.
— Это борзые такое сделали?
— Божьи воины жаждали узнать, что мне известно о волкулаке, нечестивых прислужниках дьявола, поскольку общеизвестно, что кобзарь Матусевич — проклятый предатель и близкий их товарищ, славящий кровавых оборотней в своих дурных певцах, — слова Василя сочились. — Господи, да я рассказывал все, что угодно, когда они подступили к левому глазу! Признался им даже в убийстве Авеля! И им было плевать. Они просто хотели искалечить меня, а весь бред о допросе был лишь ширмой. Не спрашивай, как они это сделали... Когда подошли к правому, я был готов на что угодно. Волотал, рыдал, молил, заклинал, умолял на коленях, сапоги целовал — все напрасно. Они наслаждались моими унижениями, которых я себе не простил и вряд ли прощу, а потом ослепили.
