длинными, нарощенными, ярко-красными ногтями прямо по его лицу, от скулы до самого подбородка. Не знаю, что она имела в виду, и что сделал или не сделал Ванька, но такого он явно не заслужил! Яна всегда была импульсивной и строптивой, но она никогда не позволяла себе рукоприкладства… Сегодняшний день показал мне её совершенно с другой стороны…
Острые, как лезвия, ногти оставили на его щеке четыре глубоких, ярко-алых кровавых следа. Ваня в шоке отшатнулся назад и схватился за лицо обеими руками, пытаясь одновременно и закрыть рану, и осознать только что случившееся.
— Да что с тобой вообще творится?! — закричал он.
Но Яна не ответила ему. Моя Яна, моя старшая сестра… Она просто запрокинула голову назад, закатив глаза так, что остались видны одни белки, и замерла в этой неестественной позе. Мы и сами замерли, не зная, что и думать, не в силах пошевелиться от накатившего оцепенения. И тут… раздался хрип, который никак не мог исходить из горла моей сестры. А через мгновение она села на ковре, выпрямив спину и уставилась на Ваню пустыми, ничего не выражающими глазами. Но эти глаза были уже совсем другими… не теми, которые смотрели на меня с улыбкой всё моё детство.
— Ян? Яна? — Ваня потормошил её за плечо. Она вдруг наклонилась к его руке и как вцепилась в неё!
Ваня закричал от боли, которая, должно быть, прошла через всю руку до самого плеча. И в ту же самую секунду снаружи, за тяжёлой деревянной дверью банкетного зала, раздались глухие, тяжёлые удары: бум-бум-бум. Дверь ходила ходуном от этих сокрушительных толчков, петли жалобно скрипели, а щепки вокруг косяка потихоньку начинали отлетать в стороны. Кто-то или, точнее, что-то явно пыталось вломиться внутрь с той стороны! Стало страшно! Куда страшнее! Ведь если это те чудовища…
Мама вдруг резко, неестественно дёрнулась и встала со стула. И в этот самый миг я понял: мама чем-то больна, что-то с ней не так! Она посмотрела на меня ровно так же как и Яна на Ваню — без. раз. лич. но! Мама потянула ко мне руки, и я поначалу растерялся. Я подумал… Вдруг она… Вдруг ей плохо… Может, её нужно успокоить? Я сделал шаг к ней навстречу, а она раззявила в рот, смотря прямо мне в лицо, и тут я понял, что она хочет меня укусить.
Я инстинктивно оттолкнул её от себя, даже не подумав, просто рефлекторно выставив руки вперёд, и она, потеряв равновесие, тяжело рухнула на пол, ударившись головой об острый угол длинного деревянного стола. На белоснежной праздничной скатерти мгновенно расплылось яркое, алое пятно, которое быстро увеличивалось в размерах, впитываясь в дорогую ткань. Меня всего передёрнуло от этого зрелища: до глубины души, до тошноты, до звона в ушах. Всё происходящее казалось какой-то нелепой, жестокой постановкой, галлюцинацией, бредом больного воображения. Это не могло быть правдой. Просто не имело права быть правдой! Я думал, что убил свою маму! И просто остолбенел.
Моя мамочка… моя Яна… мой отец…
Я стоял посреди просторного банкетного зала, заполненного испуганными, потерянными, непонимающими лицами, и с каждой секундой всё отчетливее осознавал одну простую, страшную мысль: кажется, я остался совсем один. Абсолютно один в этом аду, даже если вокруг меня десятки других людей. Я захотел сбежать! Хотел сбежать подальше! Откуда-то нашлись силы. Я подбежал к ближайшему окну, и с огромным трудом провернул ручку. Она поддалась не сразу, рама была намертво запечатана невидимой силой, но в конце концов я распахнул створку. Люди вокруг, обезумев от паники, оттолкнули меня и один за другим начали прыгать наружу: кто-то удачно, приземляясь на ноги и тут же срываясь в бегство, а кто-то неудачно, падая на газон и шипя от боли, после чего их настигали те, кто уже перестал быть человеком.
Ваня всё ещё удерживал извивающуюся Яну в своих объятиях: она билась в его руках, хрипела, щёлкала зубами, пытаясь добраться до его открытого горла и разорвать его своими челюстями. Я смотрел фильмы про оживших мертвецов… И как бы странно или страшно или вовсе шизофренично ни звучало, я осознал, что моя семья… Вся моя семья превратились в зомби.
Я что есть силы закричал зятю, умоляя отпустить её, бросить, бежать, пока не поздно, но он меня не слушал. Не хотел слушать. Это же была его Яна. Его любимая. Его молодая жена, с которой он собирался прожить всю оставшуюся жизнь. Как можно бросить свою жену? А как я мог бросить свою сестру? Мать? Отца? Не знаю! Возможно, просто потому что я трус?! Возможно, я просто сошёл с ума?
Я понимал, что одному мне будет тяжело, и поэтому решил всё же вызволить зятя из лап своей зомби-сестры… Поверить не могу, что пишу такие вещи… Господи… Я больной!
Я схватил первый попавшийся под руку тяжёлый одинарный латунный подсвечник, который стоял на самом краю обеденного стола, размахнулся что было сил и со всей накопившейся во мне злостью и страхом ударил Яну по голове, стараясь при этом не задеть и Ваньку, который всё ещё пытался удержать её извивающееся тело. Она беззвучно повалилась набок и замерла. А вот Ваня заорал в ужасе, бросился ко мне, схватил за грудки и принялся яростно трясти, выкрикивая что-то прямо в лицо, но слова его тонули в общем гвалте, перекрывались криками обезумевших гостей и звоном разбиваемых стёкол, так что я не разбирал ни единого звука.
И тут снова поднялась мать. Вернее, не мать уже, а то, что когда-то было ею… Она неторопливо направилась в нашу сторону, не сводя с меня своего пустого стеклянного взгляда. Я её видел прекрасно, а вот мой зять, ослеплённый болью и яростью, похоже, даже не замечал надвигающейся угрозы у себя за спиной. Я изо всех сил отпихнул Ваню, заставив его наконец отпустить мой помятый воротник, и ударил маму ногой прямо в солнечное сплетение. Она отлетела назад, больно приложилась затылком о штукатурку и осела на пол, но глаза её по-прежнему оставались широко открытыми!
Каким-то неведомым чудом, собрав остатки рассудка и воли в тугой кулак, мне удалось схватить Ваню за плечи и хорошенько, от всей души встряхнуть его, чтобы хоть немного привести парня в чувство. Он был в глубочайшем шоке, его зрачки расширились до невозможных пределов, занимая почти всю радужку, а из рваных ран на руке и лице всё ещё сочилась и текла тёплая алая кровь, заливая пальцы и мерно капая на светлый, уже порядком
