Долг клана - Алексей Викторович Широков

— Она говорит: не знаю. — Самира наконец посмотрела на меня. — Это её слова, дословно. Не знаю, но если ты его сохранил, значит, так нужно. Древние не оставляли ничего без причины. И Кощей не был исключением из этого правила, каким бы он ни был.

Я думал об этом. Существо, которое тысячелетиями работало на уничтожение, в самом конце оставило семечко. О том, что это могло значить, и о том, что у меня не было достаточно данных, чтобы решить. Игнис в голове молчал, демонстративно, что само по себе было ответом. Некоторые вещи не классифицируются, потому что сделать это можно только когда ты уже понимаешь, с чем имеешь дело. Или же, когда у тебя нет прямого запрета создателей. И я бы поставил на второе.

— Последнее, — я поднялся на ноги. — Хозяйка говорила что у нас один шанс. Шанс использован. Что теперь?

— Живи, — На этот раз паузы почти не было. И мигнувшие глаза девушки выдали, что теперь говорила сама Хозяйка. — Просто живи, глава клана Бажовых. Ты это заслужил.

— Знаешь, это, пожалуй, лучшая награда, который я получил за всё это время. — Я обернулся у самой двери. — Надеюсь только что со временем она не превратится в проклятие.

Самира улыбнулась. На этот раз без управления извне. И кивнула. Ей тоже приходилось несладко. Сила и воля Хозяйки буквально выжигали девушку изнутри и теперь, когда всё закончилось у девушки был шанс прожить нормальную человеческую жизнь. Выйти замуж, родить детей. И я надеялся, что последний ответ включал и её тоже.

Демьян зашёл поздно вечером, когда полис снаружи начал медленно затихать, но не замирал окончательно. Работы продолжались, просто стали чуть менее интенсивными. Он поставил на стол кружку, сел напротив и долго смотрел в неё, не говоря ничего. Это был Демьянов способ начать разговор о чём-то важном, сначала посидеть, собраться, а потом уже вываливать на меня кучу проблем и неприятностей.

— Старейшины спрашивают о планах, — подал он наконец голос. — На следующий год. И не только Старейшины, кланы ждут слова. После этой ночи ты у них вот здесь, — он сжал кулак, — и каждый хочет знать, как Бажовы будут строить политику дальше. С кем. На каких условиях. Про Морозовых отдельный разговор, там надо решать, что с кланом, пока другие не начали делить имущество.

— Скажи, что слово будет утром, — я скривился в ухмылке. — Не потому что нечего сказать — потому что хочу сначала выспаться. Первый раз за сколько там дней.

— Понимаю, — кивнул Демьян. Но не ушёл. Сидел, смотрел в кружку, и по этому было понятно, что дело не только в старейшинах и кланах. — Как там она?

— Спят. — я почувствовал как улыбка самовольно растягивает мне губы. — Все трое. Оленька сразу вырубилась, как наелась, а Пашка орал как оглашенный пока не укачали. Но вроде утих.

Старик помолчал ещё. Я тоже не спешил продолжать разговор. Уже всё было сказано. И сделано всё что можно. Может я был не лучшим главой клана, но сделал всё что мог, для его выживания. И Демьян это понимал лучше многих.

— Предки гордились бы тобой. — наконец, нарушил он тишину. — Надеюсь, ты и дальше продолжишь в том же духе.

Я не ответил. Не потому что не знал что сказать, а потому что некоторые вещи не требуют ответа, они просто должны быть сказаны и приняты. Я принял и посмотрел в окно, на огни полиса, на силуэты башен, на низкое небо с первыми после долгого перерыва звёздами.

— Спасибо, — пусть это признание по факту ничего не стоило, но на душе стало легче. — Ложись спать, дед. Утром будет много работы.

Демьян встал, не торопясь. Уходя, на секунду задержался в дверях, не обернулся, просто замер на мгновенье, и потом вышел. Я слышал, как затихают его шаги в коридоре. Я тоже поднялся. Пусть Катю с детьми нельзя было тревожить, но я хотел быть рядом, пусть даже в соседней комнате. И махнув на всё рукой я направился к своей семье.

Рассвет пришёл серым и тихим, как это бывает в апреле в Москве, когда зима уже устала, но весна ещё не поняла, что пора. Снег на крыше Игдрасиля был мокрым и тяжёлым, скрипел под ногами, и в этом скрипе было что-то успокаивающее, нормальный, живой звук, такой, который бывает только когда ничего не взрывается и никто не умирает прямо сейчас.

Я вышел наверх один. Катя спала с детьми, глубоко, без движения, тем сном, который приходит только после настоящего исчерпывающего труда. Я постоял над ними несколько минут, потом тихо вышел, потому что думать о том, что будет дальше, лучше не над спящими людьми, а там, где есть воздух и горизонт.

Полис лежал внизу весь в ранах и следах ночного боя, подпалённые стены домов, трещины на ярусных настилах, закопчённые крыши в кварталах, где шли схватки. Что-то надо было чинить неделями, что-то месяцами, а что-то, возможно, уже не починишь, и с этим тоже придётся как-то жить. Но над всем этим поднимались дымы, из мастерских, из кухонь, и это значило, что люди проснулись, развели огонь и начали новый день. Просто начали новый день, как начинают его каждое утро, и в этой обычности было что-то более весомое, чем любая победа, которую я мог бы назвать победой вслух.

Я достал семечко из кармана. Оно было тёплым, как вчера, той самой теплотой изнутри, которую не объяснишь и не классифицируешь. Я долго смотрел на него, вспоминая зал на уровне минус семь, и Кощея, и то, что он сказал в конце, и то, что деревянный чародей говорил о воле создателей и об очищении, и то, что Хозяйка сказала о выборе, и думал о том, что, может быть, все эти вещи сложнее, чем выглядят, и что у меня ещё будет время разобраться. Семечко было тёплым. Это было хорошим признаком, хотя я и не мог сказать точно почему.

Потом я достал янтарный камешек, тот, что дала Катя перед спуском. Прозрачно-коричневый, с пузырьком воздуха внутри, поймавшим первый слабый свет рассвета. Катя говорила,