Точнее сказать — лежал и мелко подрагивал, будто в конвульсиях. А из-за этого же дерева доносился жуткий, ни с чем не сравнимый хруст ломаемых костей, отвратительное чавканье и низкое, сытое урчание. Веда с содроганием, от которого свело внутренности, осознала: от изнасилования её спас… заражённый. И если бы не леденящий, парализующий ужас, она, возможно, даже почувствовала бы нечто вроде благодарности к этой твари. Ведь монстр, кем бы он ни был, оказался сильнее, быстрее и несравнимо свирепее человека с оружием. Плечистый, коренастый, вооружённый парень, ещё недавно строивший планы на её счёт, теперь превратился лишь в мясо в челюстях голодной плотоядной бестии.
— Всегда найдётся рыба покрупнее… — Почему-то промелькнуло у неё в голове.
Рядом с собой Веда заметила его пояс. Видимо, идиот так увлёкся предвкушением, что снял тактический ремень со штанов, пребывая в глупой уверенности, будто всё находится под его полным контролем. На ремне висели ножны, а в них покоился увесистый, массивный нож с широким лезвием. Медленно, стараясь не издать ни единого звука, Веда потянулась к ремню. Пальцы дрожали. Да всё тело била крупная дрожь. Казалось, даже сама мысль дрожала внутри черепной коробки, но страх не позволял окончательно раскиснуть и упрямо превращался в действие.
При этом каждое, даже самое осторожное движение отзывалось новой ослепительной вспышкой боли в голове. В ушах стоял непрекращающийся звон, будто внутри безжалостно бил молот по наковальне. Лицо покрылось испариной, холодный пот стекал по спине между лопаток, и вместе с тем тело совершенно отказывалось слушаться, словно его накачали свинцом. Но несмотря на дурноту и разрывающую череп боль, она всё же дотянулась до ремня и подтянула его к себе.
Одежды рядом с собой Веда не обнаружила, сколько ни шарила взглядом по земле. Только одинокие скомканные носки валялись чуть поодаль. Носки-то нахрена с неё снял? Эстет хренов. Она даже не стала их натягивать: мёрзнуть в одном исподнем, но при этом в носках, выглядело как-то совсем уж нелепо. Да и лишней суеты наводить сейчас не хотелось, каждый шорох мог привлечь внимание твари. Медленно, перебирая руками по холодной земле, она начала пятиться назад, стараясь не потревожить трапезу за деревом и не спровоцировать монстра на новую охоту. Надо было развернуться и хотя бы попытаться встать на ноги. Она сделала попытку, но потерпела полное фиаско: голова кружилась нещадно, верх и низ то и дело менялись местами, и перед глазами всё плыло разноцветными кругами. Однако ей всё же удалось подняться хотя бы на колени и удержаться в этом положении, но до прямохождения было ещё далеко.
Веда страдала классическим, неизлечимым случаем топографического кретинизма. Для неё направление «туда» означало ровно столько же, сколько и «сюда», и определить, в какой стороне остался лагерь, было задачей из разряда «миссия невыполнима». Поэтому она выбрала путь методом научного тыка, а именно — туда, где не чавкают. Звучало вполне разумно и, что важнее, повышало шансы дожить до рассвета.
Шаг. Ещё один. Медленно. Осторожно. Боже, как же звенит в ухе! Пульсация отдавалась в каждом робком движении, и казалось, что вместо мозга у неё дрожит густое розовое желе. Почему розовое? Ну не знаю… Блондинке же любят розовое? И как же невыносимо, до самых костей холодно! Она сжимала зубы до скрипа, чтобы не стучать ими и не выдать себя. Аккуратно. Очень аккуратно. Каждый шаг был маленькой пыткой: сухие ветки царапали голые щиколотки, оставляя тонкие кровоточащие полосы, мелкие острые камешки впивались в нежную кожу коленок.
Но всё же ей удалось отдалиться от места жуткой трапезы метров на двадцать, что уже само по себе было немалым достижением в её состоянии. Может, теперь стоит рискнуть и подняться на ноги? Она осторожненько, держась за шершавые стволы деревьев, встала, покачиваясь вправо-влево и отчаянно борясь с головокружением.
Что ж, и это у неё получилось! Веда поверила в себя, напрягла затёкшие мышцы и втопила… то есть попыталась двинуться вперёд бодрым, уверенным шагом. Однако вестибулярный аппарат, недавно переживший близкое знакомство с оружейным прикладом, быстро и безжалостно вернул её обратно на колени. Но и колени, похоже, решили показать ей средний палец, потому что в следующий миг земля с радостью обняла Веду всем своим каменным нутром. Плашмя, словно мешок с мукой, она грохнулась прямо на острый выступ, впечатываясь коленной чашечкой с такой силой, что перед глазами заплясали искры. Дурацкое колено отозвалось тупой, нарастающей болью, которая тут же растеклась по всей ноге. Веда зажмурилась до цветных кругов, прикусила язык и каким-то чудом не застонала в голос. В голове, совершенно неуместно, всплыл философский вопрос: что больнее — приложиться коленом о валун или мизинцем о тумбочку? Ответ она знала точно: одинаково хреново.
Затаив дыхание, она прислушалась. Вроде бы за ней никто не погнался, и позади всё ещё доносилось влажное, увлечённое чавканье. Стало быть, ужин у твари продолжается, а она пока не значится в меню. Это даже, чёрт возьми, слегка обнадёживало. Теперь требовалось снова подняться, а затем постараться как можно бодрее убраться отсюда куда подальше.
Спустя три мучительные попытки тело наконец согласилось принять вертикальное положение, и Веда начала продираться сквозь лес, инстинктивно выбирая то направление, где угроза ощущалась слабее всего. Вот только фигов лес совершенно ей не помогал: колючие кусты хватали за голые бёдра, оставляя на коже тонкие царапины, а ветви безжалостно хлестали по лицу, норовя попасть по больному виску. Воздух был влажным и одновременно коварно холодным, отчего этот холод пронизывал до самых костей, забираясь под кожу ледяными пальцами. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто она вдыхала не воздух, а колотый лёд. Её трясло непрерывно, крупной дрожью: и от холода, и от боли, и от не отпускающего ни на секунду страха.
Иногда она останавливалась, чтобы вслушаться в звуки леса и понять, не преследует ли её кто-нибудь. Иногда ей казалось, что за каждым деревом кто-то таится, выжидает, скалится в темноте. Она оборачивалась, и сердце колотилось так отчаянно, будто пыталось проломить рёбра и вырваться наружу. Но за спиной были только густая, непроглядная темнота и неясные шорохи, которые могли оказаться чем угодно от ветра до крадущейся твари.
Она шла, пробиралась, практически кралась, около километра. А километр, хочу я вам сказать, при таком смачном сотрясении мозга — это самый настоящий подвиг. Иногда ей удавалось идти быстрым, почти спортивным шагом, иногда она падала на четвереньки, когда ноги наотрез отказывались слушаться и подкашивались в самый неподходящий момент. Мозг от чудовищного напряжения сжимался в пульсирующий болью кулак. Мир перед глазами
