Потом он спохватился и даже испугался немного – где же теперь жить? Он вдруг почувствовал, что домой ему совсем не хочется. Родной отсек лишился самого главного, что должно быть у дома – тепла. Его больше никто не ждет и никто ему не рад. И никто не назовет его больше «мой медвежонок»…
– Петр Иваныч… а можно я в казарме жить буду? – повернув голову, спросил Серега. – Не хочу домой. Заберу только кое-что…
Наставник замер на мгновение – и быстро отвернулся, подозрительно заперхав…
– Можно, Сергей, – спустя несколько мгновений, глядя в сторону, сказал он. – Я поговорю с комендантом. В конце концов, казарма давно твой дом. Где тебе и жить, как не там?..
– Спасибо, Петр Иваныч…
Наставник кивнул.
– А ты бы это… ты бы поплакал, Сереж… – он повернулся и, обняв его за плечи, притянул к себе. – Легче будет… Это неправда, что мужик плакать не должен. Можно и нам иногда… Особенно если причина серьезная…
Серега, сжав зубы, молча помотал головой, и Наставник лишь вздохнул.
Наконец санитары выкатили каталку. Мамы там не было: на плоском стальном листе, опоясанный двумя ремнями – поперек груди и ног – чернел совершенно чужой ему куль. Путь теперь лежал только один – в Отработку.
Отсек Отработки находился рядом с Госпиталем, в одном блоке, пройти только немного по коридору и завернуть за угол. Всего и пути для каждого: длиною в жизнь и сотню шагов. В Госпитале человек рождался – и, прожив сколько отмерено, сюда же возвращался после смерти.
Оператор Отработки – Джунибаев Алибек Илесович, казах по национальности, зверообразного вида здоровенный мужик, до самых глаз поросший черным жестким волосом – уже ждал. Называли его Бабай, хотя прозвище совершенно не соответствовало его нраву – добрейшей души человек, спокойный и покладистый. Рядом с ним, в торжественно-черном, склонив головы, стояло четверо подручных. И здесь же – отец Афанасий, священник: отдавать умершую пучине следовало по всем православным правилам и традициям.
Все время пока отец Афанасий готовил маму в последний путь – читал молитву, крестил большим крестом, брызгал святой водой и совершал остальные необходимые элементы обряда – провожающие были здесь же. Женщины крестились, всхлипывали, кто-то и подпевал тихонько; Петр Иваныч и Сергей стояли молча, и лишь один раз Наставник, длинно-длинно вздохнув, пробормотал:
– Иэх… Лучших ведь людей косматая забирает… Кто-то заговоры плетет – а кто-то на своем месте до последнего. Герои и предатели. Такие вот разные люди…
Серега не понял тогда эти слова, а лишь кивнул. Вернее – понял, но по своему. Отнес их к тому, что мама, всю жизнь проработав в Госпитале, благодаря своему профессионализму, аккуратности и дисциплине всегда была на отличном счету, и смерть ее вырвала из рядов Дома еще одного ценного работника. Герой труда, иначе не назовешь. Но настоящая правда открылась ему много позже…
И вот – прощание. Женщины одна за другой подходили к каталке, прикладывались губами ко лбу умершей, но Серега, как ни заставлял себя – не смог. Не хотел он, чтоб мама осталась в его памяти бледным восковым лицом в черном кульке. Помотал головой и даже отодвинулся, когда теть Оля попыталась подпихнуть его поближе. Все больше сил уходило на то, чтобы сдержать проклятый твердый ком, вставший поперек горла, не пустить его наружу, оставить внутри себя… Отец Афанасий печально и понимающе кивнул – и, повернувшись, сделал знак Бабаю. Подручные бережно подхватили тело, приподняли его – и понесли к черному жерлу Отработки. Все, что скрывалось за ее воротами, навсегда исчезало внизу, в неведомых глубинах. В царстве мертвых. Других возможностей не существовало. Хоронить тело в Джунглях – все равно что зверью на растерзание отдать; а придать огненному погребению не представлялось возможным – ни топлива, ни печи для кремации в Доме не имелось. Да и запрещен открытый огонь.
Ворота Отработки раскрылись, навстречу каталке выехал металлический пандус. Словно язык чудовища, ожидающего положенного жертвоприношения – в царапинах и трещинках, в пупырках вкусовых рецепторов. Подручные, аккуратно сняв тело с каталки, положили его на металл – и пандус с металлическим скрипом начал втягиваться во мрак пасти. Сомкнулись с грохотом вертикальные ворота-зубы, зашипело и заскрежетало внутри… и тогда Серега, чувствуя, как ком в горле против его воли рванулся вверх, тоненько пискнул горлом… и разрыдался навзрыд. Мама была неким мостом, связывающим его и отца, всю их семью. Все это время в самой глубине души он надеялся, что когда-нибудь отец вернется и все опять пойдет по-старому. Но теперь мост рушился, забирая с собой и эту призрачную надежду.
Так Серега остался один.
Глава 9. КОФЕЙНАЯ ГУЩА
Весь оставшийся день и ночь до самого утра Дом провел в режиме полной готовности. Уходу машин объяснения не находилось, за всю историю общины такое случилось в первый раз. Всегда, во все времена, существовало только одно правило: если механизмы копятся – жди войны. Теперь же… это было не просто странно – ново и потому страшно своей неизвестностью. Чего ждать дальше?.. На что еще способны механизмы в своей ненависти к людям? Какие еще хитрости и подлости готовят? И генерал, посчитав, что лучше в таком деле перебдеть, чем недобдеть, объявил «Боевую готовность».
Впрочем, некоторые подозрения все же напрашивались. И наверняка Важняк это понимал отчетливо – ведь это именно он высказал предположение. Слишком уж явная закономерность прослеживалась: контрóллеры начали копиться спустя некоторое время после появления в Доме неизвестного – и ушли, едва мертвое тело отправилось в Отработку. Сюда же, дополняя картину, стыковался и полнехонький кентавр, добытый обоймой. Целенаправленно ведь притопал. Серега готов был голову дать на отсечение – машины приходили именно за стариком.
Вечерней сходки не получилось – сразу же после объявления «Боевой готовности» обойма, навьючив на себя тяжелый доспех и загрузившись боезапасом, уселась в комнате ГБР с северной стороны Периметра. Ждали. В любой момент могла последовать команда «на выход», и тогда… бежать, занимать позиции, стрелять, вставать насмерть. И умирать. Люди защищали свой дом, и иного выхода просто не существовало.
Время от времени, слушая общекомандный канал, Сергей транслировал ребятам новости. На двух мотовозах выдвинулась к Плантациям ГБР. Две обоймы, первая и четвертая, ушли в паутину на поиски Совы; не по Кольцу, как решили на Совете, а напрямую, получив приказ непосредственно от Важняка – видимо, генерал решил рискнуть, раз уж контрóллеры рассосались. Приостановлены все работы, люди занимают посты согласно боевого расписания. Дети и старики, кто не в силах держать оружие в руках, переведены в Убежище – если прорыв, так они в полной безопасности. Дом перешел на автономное существование, вентиляция и канализация изолированы от внешнего мира. И прочее, и прочее, и прочее... Имелся целый список мероприятий и выполнялись они, благодаря регулярным тренировкам, точно и в срок.
В шесть утра смена закончилась. Хотя дежурство прошло тихо и в окрестностях Дома за это время механизмы не регистрировались, «Боевую готовность» все еще не отменили – Важняк перестраховывался. На смену вставала вторая обойма, а третьей полагался законный отбой на двенадцать часов. С готовностью к немедленному подрыву по тревоге.
– Вот и ночь прошла… – рядом с командиром, выбравшись из бетонного каземата ГБР, остановился Хенкель. Потянулся, зевнул во всю пасть, демонстрируя крепкие желтоватые зубы. – Поживем еще…
– А ты помирать собрался? – одернул его Злодей. – Ты мне с такими мыслями смотри…
– Смотри не смотри, а все может быть… – философски развел руками Леха. – Прилетит со стороны – и все, в Отработку.
– Это на тебя бессонная ночь так хреново влияет, – усмехнулся Сергей. Глядя на Хенкеля, разевающего варежку в четвертый раз, тоже зевнул, аж слезу вышибло: – Все по домам, отсыпаться. А там поглядим, может, и отменят готовность… Вечером попробуем дубль-два соорудить. Если все тихо-спокойно – в семь часов у меня.
