– Что?.. Где?!!
– В Госпитале. Пятая палата. Да бегом давай!
Весь остаток дня и ночь он провел у постели матери. Ее положили в одиночке, Серега никому не мешал, и ему разрешили остаться на ночь. Постелили на кушетке, напротив кровати, где лежала бледная, с оттенком синевы, мама – и он, то просыпаясь, то вновь проваливаясь в сон, пролежал так до самого утра. Это была никакая не болезнь – не инфаркт и не инсульт, ничего скоропостижного. Лечащий доктор, Василий Павлович, заверил его, что организм полностью здоров, хоть и сильно истощен. Все было гораздо проще и одновременно сложнее – она просто отказывалась жить.
Заступила она рано утром, с побудкой. Как обычно. Так как персонал в этот день отсутствовал – праздник, – никто и не мог в точности сказать, когда случилась беда. Обнаружили ее больные. Вышли на предобеденную прогулку – а дежурный врач на посту в кресле без чувств. Позвонили оперативному дежурному, тот оповестил руководство и вызвал Наставника Пашкова. А уж Петр Иванович, едва узнал – сразу помчался за Серегой.
– Давно уж к этому шло, Сергей, – потирая переносицу, на которой отпечатался след от очков, сказал Василий Павлович. Весь день он то и дело наведывался в палату и пришел снова перед самым окончанием рабочего дня. Добавил лекарства в капельницу, поправил проводки, уходящие под одеяло. Присел рядом на кушетку… – Говорит: после исчезновения Второй экспедиции жить мне больше не для чего. Ругали мы ее, конечно – сын, говорим, у тебя! Как ты можешь?.. А она: Сережка в Академии учится, на правильную дорогу встал, теперь не собьётся. Дом поможет. А я без Данила не хочу больше… Такие дела, дружок.
Серега молча кивнул. В душе тонкой струной на одной ноте звенела унылая беспомощная безнадежность. Он и сам все видел и понимал. Но что он мог? Уйти из Академии, чтоб быть рядом?.. Об этом даже разговор не стоял. Отец завещал добиться, да мама и сама не позволила бы. К тому же, дома он бывал каждое увольнение, всегда ее навещал. Что еще он мог сделать?..
Утром, за час до общей побудки, пришли Петр Иванович и Гришка с Ильей. Они не лезли с утешениями – просто сели рядом и просидели так добрых полчаса. Они словно давали понять, что они – здесь, никуда не делись, а только отступили на некоторое время в тень. Но по-прежнему с ним, готовые поддержать, подставить руку или плечо. И Серега, который и нуждался сейчас в такой молчаливой поддержке, был очень благодарен.
Мать пришла в себя в середине дня. Вдруг вздрогнула, открыла глаза, слабо заворочалась, пытаясь повернуть голову – и Серега, сорвавшись с кушетки, вмиг оказался рядом.
– Мама!
Она посмотрела на него и слабо улыбнулась.
– Сережка… здравствуй, медвежонок… Ты уж извини меня… видишь, как оно получилось…
– Да что ты, мам! Ты лежи, отдыхай! – торопливо заговорил Серега. В груди вперемешку с бешеной радостью, что она все же очнулась, теснился и страх – а вдруг и правда все решила для себя и уже не переубедить… – Ты выздоравливай! Сил набирайся! Я здесь буду, у Наставника отпрошусь! А скоро вообще на каникулы распускают! Поправишься!
Но мама лишь горько усмехнулась и снова закрыла глаза.
Следующая неделя слилась для него в одно серое пятно. Днем он учился, потом бежал в Госпиталь. Он приходил каждый вечер – Петр Иванович выгонял из казармы едва лишь заканчивались занятия – но мама слабо реагировала на эти посещения. Тихонько улыбалась спокойной и какой-то отсутствующей улыбкой, накрывала его руку своей сухой узкой ладошкой – и не отпускала до самого отбоя. Она словно хотела наверстать все то время, пока жила одна.
Она больше не говорила ни слова, а на все просьбы и уговоры лишь иногда покачивала головой. Если он молчал – неподвижно лежала и она, глядя в потолок с блуждающей на губах улыбкой. Она словно радовалась, что неизвестности и мучению ожиданием приходит конец. Сергей знал, что мама часто плакала после того, как пропал отец – но за всю эту последнюю неделю ни проронила ни единой слезинки.
Он помнил, как плакала и убивалась она, когда уходил отец. Даже когда бывал дома в увольнительные – по вечерам не раз заставал ее в слезах. Конечно, тревожились все, и особенно родственники ушедших – но вряд ли кто тосковал, как мама. Люди были полны надежд, что экспедиция будет успешной, принесет свои плоды, вернется, выполнив задачу. В это верили все… но не мама. Она словно знала, что больше никогда уже не увидит отца. Может быть, подсказывало сердце – а скорее, все объяснялось куда проще: любила его больше жизни. Может, и банально звучали эти избитые слова – но сама суть была верной. Они всегда были вместе. Даже на Периметре во время накатов – он на позиции, а она где-то тут, рядом, на этом же участке стены, помогая с ранеными. И все время под разными предлогами забегала проведать мужа. И каким же мужеством нужно было обладать ей, хрупкой женщине, чтоб, испытывая такие чувства, отпустить своего любимого мужчину… об этом оставалось только догадываться.
Сергей знал, что ее навещают днем – и коллеги, и друзья, и начальство, и, конечно же, тетя Оля, лучшая подруга. Дежурная медсестра шепнула, что теть Оля даже ругалась на нее – но ко всем увещеваниям мама оставалась безучастной. Она не съела ни единой ложки больничного пайка, заботливо приносимого сиделками, не тронула и домашнее, что таскала каждый день тетя Оля – и лишь система пока поддерживала ее жизнь. Она все решила для себя и больше не хотела напрасно тревожить окружающих.
В последний вечер она особенно ослабла. За эту неделю она сильно высохла – не помогала уже и система: организм, подчиняясь разуму, гасил одну за другой жизненные функции, подталкивая тело к бездонной пропасти. В палате стояла мертвая тишина – и потому, когда она повернула голову, Серега, прикорнувший калачиком на кушетке, тут же услышал. Сорвавшись, он подскочил к ней:
– Мам?..
Она поглядела на него – удивленно, будто только что увидела сына по-настоящему.
– Какой ты стал у меня… совсем взрослый…
И Серега как-то сразу все понял. Мама хотела проститься.
– Мам… ну не надо… – только и смог беспомощно выдавить он.
– Все у тебя будет хорошо, сын, – еле слышно, одними губами, прошелестела она. – Дом поможет. А ты слушай… если… если вдруг он вернется… если увидишь его… скажи – я не смогла больше ждать. Не осталось больше моих сил…
Серега молча кивнул, словно деревянный чурбан, пытаясь проглотить вязкий ком в горле, рвущийся наружу – а в голове царила полнейшая пустота.
На следующий день мама умерла.
В парадной курсантской форме – черные мешковатые штаны и черный же китель с нашивками командира группы и тремя птичками на рукаве – Серега полдня просидел в Госпитале, на дежурном посту. Рядом был и Петр Иванович, и теть Оля, и еще несколько маминых подруг. Ждали осмотра и медицинского освидетельствования. Но Василий Петрович мог освободиться только к обеду, и потому приходилось ждать.
Женщины о чем-то переговаривались, Наставник молчал, поглядывая иногда на воспитанника – а сам Серега, уставившись в пол, плавал в отрешенности и прострации. В голову всё лезли какие-то совершенно посторонние мысли, они, словно серые тени, проплывали где-то на заднем фоне, и мозг думал их автоматически, одну за другой, словно рассматривал блеклые бесцветные рисунки... Думалось о чем угодно. О том, что скоро каникулы и наконец можно будет отдохнуть от казармы и учебы… о том, что закрепили за ними и личное оружие – но опробовать в настоящем бою, жаль, пока не удалось… о том, что Леха Истратов, пацан с четвертого курса, обещал достать мультитул по дешёвке – но что-то не шевелится… Тетки тоже вполголоса говорили уже о своем, продолжая обсасывать Кондрата, хотя изгнали его целую неделю назад. «Неделю! – подумал Серега. – Неужели неделя прошла?..» Все мысли были посторонние, всё не те, каким бы полагалось быть, и всё не о том… И тогда он внезапно понял с ужасом, что начинает привыкать… Привыкать к тому, что ее больше нет. И он, коря себя, снова и снова возвращал свои мысли к маме.
