обступила принца, трибуны бурлили, бунт вот-вот готов был разгореться. Те, кто стоял ближе, тянулись ко мне, кричали, и я подался в ответ, меня уже подхватывали, выносили живой рекой вперёд руки, я был почти на трибуне.
И тут из-под ног ушла опора.
Рык.
Удар.
Когтистая лапа Схорна раскроила голову Вархану Сероросу. И тут же зверолюд втоптал тело мощного архонта в песок, перемалывая кости.
Вот я уже почти на гребне трибуны, пальцы цепляются за камень, руки тянутся ко мне сверху, но этот прыжок был оборван. Схорн достал и меня. Он взмыл в гигантском скачке и ударил лапой, зацепил тех, кто помогал мне взбираться: ударом когтя одному отсёк руку, другого переломал, третьего отбросил, как тряпичную куклу. Люди закричали и разом отпустили меня, и я рухнул вниз, на песок арены, прямо под ноги чудовища.
Я даже не сразу заметил, что из груди у меня течёт кровь. Схорн рассёк мне кожу на груди, рана была неглубокой, но кровь шла обильно.
Сверху кричали: «Вставай, Эльдорн!», кто-то сбросил мне топоры, но я не успел их поднять, как когтистая лапа обрушилась сверху. Я сделал перекат, ушёл в последний миг, ещё один удар, ещё — Схорн пытался раздавить меня, а я крутился у него под ногами, как волчок, уходя от смертельных ударов, чувствуя, как песок летит в лицо, как дрожит земля под тяжестью его лап.
Наконец, мне удалось вскочить. Трибуны больше не замирали, оттуда начали швырять в Схорна всё, что попадалось под руки: камни, черепки, даже булавки. На миг это его отвлекло. Я поднялся, но топоры были в стороне, а я оставался без оружия. И тут произошло неожиданное: один из зрителей спрыгнул вниз, на песок, и оказался возле моих топоров. Это был мальчик, сын кузнеца Каллина, отважный Будемирка.
— Держи, Эльдорн! — закричал он, подхватив с горячего песка топоры и швырнув их ко мне: сначала один, потом второй.
Схорн зарычал, обернулся и решил разделаться сначала с мальчишкой. Бежать тому было некуда. Позади стена, и он это понимал. Сын кузнеца знал, что погибнет, и всё равно спрыгнул, решив помочь мне ценой своей жизни.
Схорн ринулся на него, а я понял, что не успеваю встать между ними.
— Стой, Безликий! — зарычал я и, что есть силы швырнул топор, вложив в бросок всю свою мощь, ярость и злость, призывая силу предков, молясь им и закликая их на помощь. И предки будто услышали меня.
Это был самый сильный бросок в моей жизни: никогда ещё топор не летел с такой скоростью и с такой сокрушительной силой. Он закрутился смертельным смерчем, сверкая клинком, и ударил Схорна в спину, между лопатками, перебив самый стержень исполина.
Раздался хруст.
Да, Безликий восстанавливает тело, затягивает раны, но в этот миг он упал. У него отказали задние лапы. Он рухнул на песок, вздымая пыль, и толпа взорвалась криками.
— Не дай ему заживить раны, Эльдорн! Добей его! Добей!
Я уже мчался со вторым топором к лежащему на песке Схорну. Он извивался, пытаясь вырвать клинок из спины, но пока топор сидел глубоко в его плоти, рана не могла затянуться. Мощный хребет его оставался перерубленным. Я видел это, и мысли сверкали, как молнии. Вот в чём был секрет, нужно вбивать клинки глубже. Нельзя вытаскивать. Нужно рубить так, чтобы кости и плоть не успевали срастаться.
Среди зрителей началось движение, будто небольшой, но все время наполнявшийся ручей, людской поток двинулся к ложе Дира Харсы. В молодых и старых, тонких и мускулистых руках сверкали ножи, колья и даже короткие кинжалы, пронесённые на арену под полами накидок и плащей. Императорская ложа ощетинилась мечами и копьями стражников. Я успел мельком увидеть перекошенное от страха и злости лицо принца. Одно мгновение, и всё исчезло, его заслонили стражники.
Я был уже возле Схорна. Удар сверху. Ещё удар.
Когтистая лапа была отсечена, я отодвинул её ногой, и она откатилась в сторону. Следующий удар — и рог отрублен.
Толпа торжествовала.
Зверолюд рычал и слабел. Чёрная кровь хлестала на песок. Я видел: ещё немного, и он сдастся. Но я чувствовал и другое — силы неумолимо покидали меня.
Я живой. Я не как он. И в этом моя слабость…
Кровь истекала из моей груди капля за каплей, сливаясь в струйку. Красные брызги попали даже на почерневшую морду Схорна. Он вдруг замер. Его рык перешёл в утробное урчание. На некоторое время он перестал двигаться, будто учуял нечто.
Вот он — шанс.
Я ударил по горлу, пытаясь отсечь голову. Но сил уже не было. Я потерял слишком много крови. Руки налились свинцом, дыхание рвалось. Топор будто потяжелел. Лезвие врезалось, но не прошло дальше шкуры.
Мне не хватило сил, чтобы перерубить шею.
Я замахнулся ещё раз, но в этот миг второй топор сам вышел из спины Схорна, будто плоть вытолкнула его наружу. Я услышал хруст, сухой и отвратительный. Так срастались его кости, так хребет собирался заново, возвращая чудовищу опору и силу. Я ударил по горлу ещё раз, но Схорн отмахнулся лапой, легко, будто стряхивал пыль, и выбил топор у меня из рук. Силы возвращались к нему стремительно. Он мог бы этим же ударом снести мне голову, я это ясно понял, увидел это в движении его лапы.
Но он не стал убивать. Лютый черный зверь лишь выбил оружие.
Я подхватил тот топор, что вышел из его спины, и снова замахнулся, но Схорн уже стоял передо мной во весь рост. Та лапа, что была отрублена, срасталась на глазах, прирастала к плечу, и он даже помогал ей, придерживая другой, как человек помогает вывихнутой руке встать на место. Он медлил, не нападал, и в этом было что-то непостижимое. Моя же кровь, залившая ему морду, блестела на пасти, словно жидкий рубин, и я видел в этом блеске отражение того, что силы меня покидают.
Я встал покрепче, сжимая топор из последних сил, держась на ногах лишь упрямством и болью, и, глядя прямо на него, прорычал сквозь зубы:
— Ну же, демон… чего ты медлишь? Почему не нападаешь?
Сил у меня больше нет, я уже не способен идти в атаку, лишь жду, когда тварь сделает последний рывок, чтобы ударить в ответ. Я не сдамся. Я буду биться до конца. Пусть это не мой народ, пусть это не мои земли, но я знаю, чувствую, слышу: они надеются на меня. Я обещал Лестеру, и во имя северных племён, что ещё
