его уст не звучали мольбы. Была только эта проклятая удовлетворенная улыбка человека, который добился всего, чего хотел. Который победил даже в собственной смерти.
Я шагнул к отцу, поднял меч и снес его голову одним стремительным ударом.
Обезглавленное тело рухнуло вперед. Меч выпал из моих разжавшихся пальцев и с лязгом ударился о камни. Колени предательски подогнулись, и я рухнул на пол перед обезглавленным, фонтанирующим кровью телом — прямо в эту теплую, липкую, быстро остывающую лужу.
И пришла боль.
Я закричал. Кричал так, как не кричал никогда в жизни — даже когда получал предыдущие руны, даже когда умирал от страшных ран, нанесенных Тварями. Я чувствовал, как по моим венам тек жидкий огонь, расплавленное золото, чистая концентрированная сила, которая рвала меня изнутри и мгновенно собирала заново.
Золотой свет рун становился все ярче, все нестерпимее. Боль — все невыносимее. Я корчился на холодном каменном полу в луже отцовской крови, царапая древние камни обломанными ногтями, и из моего разодранного криком горла вырывались хриплые нечленораздельные стоны. Старики из Совета молча и неподвижно смотрели на это — две серые каменные статуи, безучастные свидетели моей нечеловеческой агонии.
А затем боль начала трансформироваться. Она превратилась в тепло, разливающееся по жилам. В силу, наполняющую истощенные мышцы. В волну невероятной, ни с чем не сравнимой мощи, что хлынула по венам, наполняя каждую клетку, каждое волокно, каждую кость. В необыкновенное наслаждение.
По левому запястью от кисти к локтю пробежала линия жидкого золотого огня. Кожа вспучилась, задымилась с шипением, и на ней медленно проступил четкий рисунок — новая руна, десятая по счету. Наутиз — священная руна нужды, принуждения и неотвратимой судьбы. Руна, что приходит только через невыносимое страдание и невозможный выбор.
Золотые линии переплелись с уже существующими девятью рунами, образуя новый сложный узор — многослойный, геометрически совершенный, пульсирующий первозданной силой. Я чувствовал Рунную Силу как никогда прежде — словно океан энергии, бьющийся внутри моего тела.
Постепенно золотое сияние рун угасло. Я лежал на холодном каменном полу, в луже крови своего биологического отца, и смотрел невидящим взглядом в низкий сводчатый потолок, отчаянно пытаясь собрать разбитые вдребезги мысли воедино.
— Встань с пола, Олег, — сказал Волховский, и его сухой голос вернул меня в реальность.
Я стремительно вскочил на ноги. Тело слушалось с непривычной легкостью — сила десяти рун наполняла каждое движение, делая его плавным, точным и стремительным. Сделал неуверенный шаг к старику из Совета и протянул вперед руки со сведенными вместе запястьями.
— Это что такое? — спросил Волховский, удивленно вскинув седые кустистые брови.
— Вы же сейчас арестуете меня за убийство апостольного князя Псковского? — ответил я вопросом на вопрос.
Старик моргнул. На его каменном лице впервые за все время появилось что-то отдаленно похожее на замешательство.
— Какое убийство? — переспросил Волховский с неподдельным удивлением в голосе. — Апостольный князь Игорь Владимирович Псковский геройски погиб этой ночью, защищая родную Псковскую землю от Тварей в Прорыве на западной границе. Если не веришь мне на слово — можешь почитать свежие утренние газеты. Они уже отпечатаны и развезены по городу.
Я медленно опустил вытянутые руки. Слова застряли в пересохшем горле, и я молча смотрел на старого князя, отчаянно пытаясь осознать услышанное. Апостольный князь Псковский. Геройски погиб. В Прорыве на границе. Защищая псковские земли от Тварей.
— Но… — начал я и тут же осекся, не найдя слов.
Все было спланировано заранее. Не только моя долгожданная месть — но и ее последствия. Не только казнь — но и официальное прикрытие. Кто-то могущественный позаботился обо всем заблаговременно, продумав каждую деталь. Кто-то сплел эту хитроумную паутину настолько искусно, что каждая нить оказалась на своем месте.
— Апостольный князь Псковский мертв, — медленно, с расстановкой произнес Волховский, и его тонкие бескровные губы искривились в кривой многозначительной улыбке. — Да здравствует новый Апостольный князь Псковский!
Волховский неторопливо сунул сухую костлявую руку в карман своего черного, богато расшитого серебром мундира и достал оттуда сложенный вчетверо толстый лист дорогой гербовой бумаги. Через плотную кремовую бумагу едва заметно просвечивала Большая Императорская печать — золотой двуглавый орел, державший в когтях меч правосудия и скипетр власти.
— Его Императорское Величество просил передать вам лично в руки, — сказал старик официальным тоном и протянул сложенный документ мне.
Я выхватил из его рук этот заветный листок с такой жадностью, словно от него зависела вся моя дальнейшая жизнь. Сделал шаг назад, затем еще один, активировал руны и бросился из подвала наверх, скачками преодолевая этажи древнего Кремля. Рунная сила бурлила в моих жилах, настоятельно требуя выхода, требуя немедленного действия. Мышцы налились невиданной мощью, а мир вокруг послушно замедлился, превратившись в череду движущихся картинок.
Я пронесся мимо древней каменной статуи воина, повергающего Тварь копьем — той самой, что безмолвно стояла здесь веками, и выскочил на широкий открытый балкон через закрытую дверь, оставив позади шлейф из деревянных щепок, металлических осколков и битого стекла.
Холодный осенний воздух ударил в разгоряченное лицо. Дождь усилился, и крупные капли барабанили по каменным плитам пола, по моим плечам, взлохмаченным волосам, по дрожащим от напряжения рукам.
Я свершил свой обет мести. Мой заклятый враг повержен. Моя семья формально отомщена. Но я не чувствовал ничего. Ни радости победы, ни облегчения, ни торжества справедливости. Только эту проклятую бездонную пустоту внутри и холод осеннего дождя на лице.
За спиной раздались робкие, неуверенные шаги. Я резко обернулся, готовый увидеть своего убийцу.
На балконе стояла Лада. Она робко и неуверенно смотрела мне в глаза, и в ее взгляде читалась целая гамма сложных эмоций — страх, надежда, искреннее раскаяние, и любовь. Все еще любовь. Я видел это так же ясно, как дождевые капли на ее длинных ресницах.
Я едва сдержал истерический смех, рвущийся из груди. Так вот какой подарок мне приготовила моя дражайшая расчетливая женушка. Не драгоценности, не земли, не титулы. Моя бывшая любовь, вернувшаяся из прошлого словно призрак. Словно живое напоминание о том, кем я когда-то был до того, как превратился в бездушного монстра.
— Веслава призвала меня на службу и назначила личным целителем вашей семьи, — тихо сказала Лада, и ее голос заметно дрогнул на последних словах. — Ты меня простишь когда-нибудь, Олег?
Простить. Какое странное, почти бессмысленное слово в этих обстоятельствах. Словно предательство можно стереть, как случайную помарку — ластиком. Словно можно забыть ту острую боль, которую она причинила. Словно можно
