Похоже на полицейскую мигалку на броневике, движущемся впереди императорского кортежа. Стоп! Не надо воспоминаний. Они засасывают, они превращаются в грёзы, они грозят гибелью. Погибший здесь навсегда останется частью этого мира. И неизвестно, удастся ли потом мёртвой принцессе добраться хотя бы до Нижней Пандоры.
А если незаметно приблизиться сзади и столкнуть этого гнусного проповедника с края пропасти. Пусть купается…
– Не советую, – сказал Фреди, не оглядываясь. – Во-первых, никуда я не упаду, а во-вторых, это не в твоих интересах, детка.
– Ты что – и мысли мои читаешь?!
– Пока нет, но спина моя прекрасно чует опасность.
– Зачем ты мне нужен?
– Я уже говорил! – Теперь пастор-самозванец говорил торопливо и раздраженно. – И в твоих интересах как можно быстрее проникнуться ко мне хотя бы симпатией. У меня миссия! Я должен донести Истину до каждого уголка обитаемой вселенной. Правду о Седьмом Пришествии! Но поодиночке отсюда не выходят! Новому миру нужны Адам и Ева. Разве ты сама не знаешь об этом? А?! Кроме нас, из всей компании никого не осталось, так что нам поневоле придётся поладить, если хотим выжить и победить.
– Врёшь!
– А ты проверь… – Он как ни в чём не бывало двинулся дальше, и, казалось, узость тропы и близость пропасти ничуть его не смущали.
Врёт. Всё врёт! Есть ещё музыкант. Никто не видел его мёртвым. А ещё есть тот командор, о котором ей удалось подслушать по коммуникатору.
Лысина пастора удалялась, продолжая сверкать, как полицейская мигалка. Политические соображения заставляли следовать за ним, но очень уж было противно.
Вдруг позади послышался шлепок, как будто с высоты упал огромный ком густой липкой грязи. Оглянувшись, Анна увидела, что по тропе размазался светящийся сгусток красной слизи. Но он не стекал вниз, он, наоборот, – вползал вверх по отвесной скальной стене. Вскоре из него сформировалось некое подобие человеческой фигуры, а ещё через несколько мгновений на тропе стояла обнажённая Цинь Цзянхун. Только кожа её приобрела какой-то неестественный красноватый оттенок. Её алые губы сжимали огромную сигару. Китаянка щёлкнула пальцами, высекая огонь, прикурила, а затем, вышагивая как на подиуме, подошла вплотную к принцессе и пустила ей в лицо густую струю дыма.
Сознание заволокло тьмой…
На свете есть три самые большие и бесполезные вещи – египетские пирамиды, великая китайская стена и линкор «Ямато».
Поговорка, популярная среди японских моряков во время Второй мировой войныКорабль тряхнуло, и откуда-то снизу донёсся металлический скрежет.
– Началось… – Арига склонился к переговорному устройству. – Дистанция девяносто два кабельтовых, курсовой угол двадцать два градуса. Огонь!
Из стволов главного калибра вырвалось синее пламя, все иные звуки потонули в грохоте залпа, а через пару секунд справа по курсу из пылающей алой жижи поднялся лиловый столб из брызг и ошмётков плоти.
– Дистанция восемьдесят кабельтовых, курсовой угол тридцать четыре градуса. Огонь! – снова скомандовал Арига, и жерла орудий вновь выплюнули холодное пламя. И снова снаряды поразили ту же цель. На этот раз Матвей разглядел в бинокль огромное чудище, покрытое чешуёй из стальных листов, скреплённых массивными заклёпками. Его щупальца беспорядочно изрыгали пламя из многочисленных пор. На неимоверно длинных шеях болталось несколько голов. На нескольких лицах ещё сохранились человеческие черты, но больше они напоминали ритуальные маски, призванные то ли устрашить врага, то ли отпугнуть демона. После третьего залпа бронированное чудовище перестало трепыхаться, и вскоре на поверхности неподвижного тела поднялись зелёные холмы, на которых начали прорастать деревья, а вниз хлынули прозрачные ручьи.
– О как! – восхищённо воскликнул командор.
– Не надо обольщаться, – отозвался Арига. – Надолго не хватит.
– Кого не хватит?
– Не кого, а чего. Стабильности.
На этот раз Матвей не стал переспрашивать, продолжая наблюдение. Не прошло и нескольких минут, как волны океана Хаоса начали захлёстывать островок, смывая с него зелень, а потом и вовсе поглотили его.
– Ну, и стоило снаряды тратить? – поинтересовался Матвей.
– Не всякий здравый смысл очевиден, не всякая истина лежит на поверхности, – парировал Арига. – Знаешь, почему там, на Земле, настоящий «Ямато» когда-то был обречён на верную и, казалось бы, бессмысленную гибель?
– Почему?
– Потому что командование решило, что нация возненавидит флот, если такой линкор уцелеет в войне.
– Не улавливаю, в чём связь…
– И не надо. Я же просил не задавать глупых вопросов.
– А если мне интересно?
– Хочешь дальше пешком идти?
– Никак нет, господин контр-адмирал!
– То-то же…
Приближалась развязка. Матвей это чувствовал, и от этого становилось как-то не по себе. Может быть, и не стоит пытаться отсюда вырваться? Сделать себе харакири по примеру бравого самурая и остаться старпомом на его грозной посудине. Даже если в том, что делает Арига, нет практического смысла, то понять его гораздо легче, чем тех многочисленных интриганов, что затеяли странную, нелепую и жестокую игру, в которой он принужден участвовать. Можно, например, воссоздать свой истребитель и начать обеспечивать линкору воздушное прикрытие. И боевые операции против Хаоса станут куда более эффективными. Только надо узнать, что за боеприпасы применяются в этой войне.
– А если я спрошу, что за штуку мы только что расстреляли – это будет глупый вопрос?
– Да! Абсолютно дурацкий?! – Арига усмехнулся и дружески похлопал Матвея по плечу. – Я не знаю, что это было. И мне всё равно. Добычей Хаоса и его частью с одинаковой лёгкостью становятся развратники и святоши, трусы и смельчаки, дураки и умники. Мне неважно, кем они были. Я просто вижу, во что они превратились. И я вовсе не несу им смерть. Я, наоборот, даю им шанс преобразиться, вспомнить, что бытие состоит не из одних лишь безудержных и всепожирающих страстей.
– И что – вспоминают?
– Ещё как! Нет ничего страшнее абсолютной свободы. У абсолютной свободы есть оборотная сторона – абсолютная боль, абсолютный страх и абсолютная безысходность. И те, кто испытал всё это, вспоминают, что существует порядок, гармония и покой.
– И что – они переходят на сторону порядка?
– Нет.
– Значит, ты только усугубляешь их страдания.
– Они… – Арига явно пребывал в некоторой растерянности, но сдаваться не собирался. – Они сами сделали свой выбор. Значит, заслужили именно то, что получили. Я тут не занимаюсь спасением чьих-то душ. И не собирался этим заниматься. Ты забыл, что я и сам покойник. А покойник вправе выбрать себе форму существования, которая хоть как-то похожа на жизнь. Вот я и выбрал. И хватит об этом!
Хватит – так хватит… Матвей уже был не рад, что затеял этот разговор. В конце концов, сам-то он смог бы, оказавшись в подобной ситуации, вести себя столь же достойно?! Продолжать жить, невзирая на смерть, – это уже подвиг, на который способен далеко не всякий.
Вновь раздался грохот, такой, что Матвей подумал, будто линкор вновь подвергся атаке какого-то монстра. Но это всего лишь кто-то молотил в бронированную дверь. Однако Арига на стук не реагировал, продолжая вглядываться вдаль.
– Открыть? – спросил командор, глядя на контр-адмирала, но тот некоторое время упорно молчал, а потом сам двинулся к выходу, лично откинул стальную щеколду и тут же отскочил на пару метров. И вовремя. Иначе его просто зашибло бы распахнувшейся дверью. В проёме стояла молоденькая загорелая японка в коротком белом кимоно, белых сандалиях на высоких каблуках и с огромными чёрными глазами.
Несколько минут она и Арига вели переговоры в резких и повышенных тонах отрывистыми японскими фразами. А потом барышня бросила на Матвея уничтожающий взгляд, топнула ногой, сломав каблук, пинком отшвырнула в сторону повреждённую сандалию, резко развернулась и, прихрамывая, ушла восвояси. Арига со всей осторожностью закрыл за ней дверь и снова занял своё место на мостике.
– Йоко? – поинтересовался Матвей.
– Да.
– Фантом?
– Да… – Арига помолчал. – Но она настоящая. Она больше, чем настоящая. Она даже лучше. Не надо было брать её в этот поход. Женщина на военном корабле – это вообще против правил. Но я не хотел оставлять её одну.
– Понимаю.
– Ни черта ты не понимаешь!
– Так точно, господин контр-адмирал! – Уже через мгновение Матвей пожалел о сказанном. Лицо Ариги побагровело, пальцы вцепились в поручень так, что костяшки побелели, и ему явно стоило неимоверных усилий сдержать свой гнев. И это было понятно. Едва позволив себе откровенность, наткнуться на иронию – такое трудно простить. – Извини, Косаку, я не хотел тебя обидеть.
