сидел, глядя на догорающие свечи, и думал о Дятлове, о гильдии «Чёрный ворон», о том, что кто-то из моих людей работает на врага. Бродислав обещал найти крысу, но на это нужно время, а время шло.
Ночью я не спал — лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и прислушивался к тишине. В доме было тихо, только где-то внизу скрипнула половица — Василий проверял замки перед сном, — а за окном шумел ветер, раскачивая голые ветви деревьев.
А потом я услышал другой звук — шорох, такой лёгкий, что обычный человек не обратил бы на него внимания. Но я слышал всё, что происходило в доме, и этот шорох был чужим.
Я выпустил когти, бесшумно встал с кровати и вышел в коридор. Шорох доносился снизу, из гостиной. Я спустился по лестнице, стараясь не скрипеть, и замер у входа.
В гостиной было темно, только лунный свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, серебрил пол и стены. Никого. Я прошёл в центр комнаты, огляделся — пусто.
Но на столике у окна, где мы обычно оставляли газеты и письма, лежал конверт — белый, чистый, без единой помарки. Его здесь не было вечером.
Я подошёл, взял его, вскрыл. Внутри — один лист бумаги, и на нём всего одна фраза, написанная печатными буквами, без подписи:
«НЕ ЛЕЗЬ В ЕЙСК. ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ».
Я перечитал письмо дважды, потом сжёг его — чиркнул когтями, и бумага вспыхнула, рассыпаясь пеплом, который осел на паркет.
Утром я позвонил Бродиславу. Брат взял трубку сразу, будто ждал звонка.
— Слушай, — сказал я без предисловий. — Поездку в Ейск пока отложи.
— Что случилось? — голос Бродислава стал напряжённым.
— Кто-то узнал о наших планах и решил предупредить, — я помолчал, потом добавил: — Ночью в доме в академии оставили письмо. С угрозой.
— Ты знаешь, кто?
— Нет. Но это значит, что мы на правильном пути. — Я подошёл к окну, за которым занимался рассвет, и посмотрел на едва видневшиеся в серой дымке деревья парка. — Ищи дальше. Крыса где-то рядом.
— Найду, — пообещал он. — Будь осторожен, брат.
— Ты тоже, — ответил я и сбросил вызов.
Глава 22
Ночь опустилась на академию густой, непроглядной тьмой — ни луны, ни звёзд на небе не было, только редкие фонари у главного корпуса разгоняли черноту тусклым, желтоватым светом. Я сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел в окно и не спал — мысли о предстоящих делах, о Кубке, о гильдии «Чёрный ворон», о пропавшем информаторе не давали мне покоя, путались, накладывались друг на друга, и я никак не мог найти в этом хаосе ту единственную, правильную нить, которая вывела бы меня к разгадке.
Одновременно накатывали мысли о друзьях, оставшихся в Колизее, и этим вопросом уже можно было бы и заняться. Даже нужно! Ещё вспоминал пропавшую угрозу от дамочки, которая хотела меня поработить. И пропала она явно временно.
Внутри меня, на своём ином плане, тихо и ровно пульсировало присутствие Алиски — она дремала, но иногда её сознание вспыхивало, будто она проверяла, всё ли в порядке, и, убедившись, что да, снова затихала, погружаясь в тот глубокий, почти летаргический сон, который был для неё одновременно и отдыхом, и ростом.
А потом я почувствовал холод.
Мир вокруг дёрнулся, и я оказался стоящим на поляне, которую знал так же хорошо, как свои пять пальцев. Здесь всё было по-прежнему — высокая трава, шелестевшая под лёгким, невидимым откуда-то ветром, старый дуб с раскидистой кроной, терявшейся где-то в сером, бесконечном небе, и тишина — такая плотная, что казалось, её можно потрогать руками.
Росс ждал меня у дуба. Он был в человеческом обличье — высокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти пяти на вид, с благородной сединой на висках и в бороде, одетый в простой, тёмный костюм, который сидел на нём так, будто он родился в нём. В его руках не было ничего, но я знал, что в любой момент он может стать зверем, огромным, лохматым, с глазами, горящими золотом.
— Здравствуй, Андрей, — сказал он, и его голос, глубокий и ровный, разнёсся по поляне, заставляя траву клониться к земле.
— Здравствуй, Росс, — ответил я, подходя ближе.
Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я чувствовал, как он сканирует меня — не магией, нет, чем-то другим, более древним и глубоким, что было частью его божественной сути.
— Ты собрал все компоненты, — сказал он наконец. — Я видел, наблюдал. Это было увлекательно. И ты сделал это быстрее, чем я ожидал.
— Я старался, — ответил я, не вдаваясь в подробности.
— Старался, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки — только одобрение. — Но ты собирал все ингредиенты с огромным запасом. Зачем?
— Если честно, я надеялся, что когда-нибудь и мой брат сможет обрести такое же оружие, — смотря богу прямо в глаза, честно ответил я.
Росс отошёл от дуба и медленно пошёл по поляне, заложив руки за спину. Я шёл рядом, чувствуя, как трава щекочет лодыжки, как ветер играет с волосами, как где-то далеко, на грани слышимости, поют птицы.
— Энергии на ещё один божественный дар у меня нет, — сказал он, и в его голосе прозвучала та редкая, почти человеческая нотка сожаления. — Я тратил много на тебя, на твоё восстановление, на когти, на связь с Алиской. Сейчас я не могу дать твоему брату то же, что дал тебе.
— Я понимаю, — сказал я. — Собственно, я так и думал, и потому и не беспокоил тебя.
— Но есть другой путь, — Росс остановился и повернулся ко мне. — Не божественный, не магический. Кровный.
Я ждал, не перебивая. Он посмотрел мне в глаза, и я увидел в них то, чего не замечал раньше — усталость, может быть, или просто груз прожитых веков, который не сбросить ни сменой облика, ни силой.
— Твои когти — это мой дар, — сказал он. — Они режут магию, они часть тебя, они будут расти вместе с тобой. У Бродислава будет иначе. Его ногти, его обычные человеческие ногти, превратятся в когти. Такие же острые как твои, такие же прочные — по прочности они не уступят лучшей стали. Но они не будут резать магию. Они не будут расти.
