— это просто нервы наконец-то нащупали тот предел, где можно лопнуть.
Слёзы потекли сами собой, и я не стал с ними бороться, потому что врать себе смысла уже не было: я потерял не просто бойцов и не просто людей «по списку», я потерял мужчин, которые были чьими-то мужьями и чьими-то отцами, а такие потери не должны быть нормой, они не должны превращаться в статистику, они не должны растворяться в грязи и мутной воде, как будто так и надо.
Я сжал записку так, что бумага захрустела, быстро разжал пальцы, будто испугался повредить последнюю волю Вальтера, потом аккуратно сложил её обратно и убрал туда, где она точно не пропадёт, в свой нагрудный карман, ближе к телу, как долг, который нельзя потерять. Где… уже лежал листок с идентификационным номером гражданки Золотой Лиги, Виктории Ройтер…
И когда я поднял голову, вытер лицо рукавом, чувствуя на щеке грязь и соль, во мне вдруг поднялось не отчаяние, а упрямство и злость. Потому что если я сейчас сломаюсь, то все они умерли зря. Негромко, скорее как приказ самому себе, чтобы в следующий раз не забыть, я зло выдохнул:
— Виктор! Ты, чёрт возьми, справишься!
Глава 24
Сил идти дальше, конечно же не было. Да и незачем было торопиться, необходимо было всё хорошенько обдумать. Вот только сил «на думать» также не было: сказывалось физическое и психическое истощение и всё, что я хотел, это упасть на землю прямо здесь и отрубиться на несколько суток. Вот только такой роскоши я себе позволить точно не мог.
Поэтому на ночёвку мы устроились неподалёку, в уже проверенном месте у скал, с хорошо просматриваемыми окрестностями. Вот только уже вдвоем, не втроем…
Ночь предстояла напряженной, после «обычного» дня на Скверне, в котором ты трижды прошёл по реке туда и обратно, балансируя по тонкой грани между «повезло» и «умер», и ещё раз убедился, что везение здесь — всего лишь отсрочка перед смертью, на которую лучше не рассчитывать, а полагаться на собственные силы.
Поэтому я не стал играть в уют и не стал убеждать себя, что мы «отдохнём», потому что отдых в этих местах наступит только тогда, когда ты перестаёшь просыпаться. У меня не было даже сил говорить, а тем более спорить с Олегом. Я просто аккуратно связал его, с его молчаливого согласия, в последний раз проверил оружие и не чувствуя вкуса, проглотил пару питательных брикетов, запив водой из фляги. А затем, уложив на землю справа от себя «Gladius», слева — саперную лопатку, пристроил на колени винтовку и, облокотившись спиной на скалу, погрузился в тревожную полудрему, пытаясь одновременно контролировать ситуацию.
Сном это назвать было нельзя, просыпался я от каждого шороха и от каждого случайного движения вдалеке, потому что тело помнило, как близко смерть подошла сегодня. А вот голова, как ни странно, не пыталась навязать мне «мистику», не рисовала мне теней и не шептала голосами, она просто считала: сколько часов до рассвета, сколько часов на переход, сколько фильтров осталось, сколько воды уйдёт на двоих, сколько сил можно выжать из Олега, не сломав его окончательно, и сколько из себя, чтобы не «выключиться» в самый неподходящий момент.
Тем не менее, ночь мы пережили без происшествий.
Утром мы вышли рано, ещё до того, как мутное пятно солнца окончательно проявилось за ржаво‑бурой пеленой, и я изначально взял ровный темп, потому что любой боевой марш‑бросок начинается не с ног, а с головы, а голова, если её не держать в «порядке», слишком легко впадает в тревожность и начинает искать несуществующие угрозы, а учитывая, что фактически я остался единственной боеспособной единицей, отвлекаться на ерунду и домыслы мне было смерти подобно. Я просто затянул ремни на рюкзаках, проверил, чтобы маски были под рукой, и, не тратя больше ни слова, кивнул развязанному и уже размявшемуся Олегу туда, куда нужно идти, отправив его впереди себя, где мне легче его контролировать, и где, если его «поведёт», я увижу это раньше, чем он успеет сделать глупость.
Первые километры дались на удивление спокойно, как будто Скверна решила взять паузу, и именно поэтому я всё время ловил себя на желании обернуться и проверить, не подкрадывается ли что‑то сзади, потому что тишина здесь не означает безопасность, она означает чьё-то тихое «внимание». Я шёл и думал о том, что хоть мы и возвращались туда же, откуда уходили, теперь у меня не было отряда, в настоящем смысле этого слова, не было того человеческого «плечом к плечу», на которое можно опереться, когда устаёшь, а был лишь попутчик, который похож на бомбу замедленного действия.
Мы прошли мимо разбросанных модулей «Romashka» ближе к полудню, и я специально не свернул, чтобы обойти, хотя хотелось. «Лепестки» модуля всё также лежали своих местах, как и все капсулы, которые Империя сбрасывает на мёртвый мир, будто семена, только семена эти прорастают не жизнью, а трупами. Пробежавшись беглым взглядом, я не заметил ничего нового, даже в открытой мной капсуле полуразложившийся труп так и оставался пристегнут в кресле и ни одна тварь Скверны до сих пор до него не добралась.
Это было одновременно хорошо и плохо. Хорошо — потому что, похоже, все стаи шакалов из окрестностей куда-то подевались, а плохо — потому что я понятия не имею КУДА подевались все стаи шакалов из окрестностей. И кто, возможно, пришел на их место.
Олег, смотрел на всё окружающее со взглядом человека, которому всё равно. Разве что он использовал короткую остановку для того, что сделать пару глотков воды продолжить смотреть в никуда отсутствующим взглядом.
Тем не менее, на мои вопросы и приказы он реагировал адекватно, никаких тревожных сигналов не было, а у нас был впереди длинный путь, чтобы я заморачивался на его состояние.
Когда мы подошли к заражённой зоне, воздух стал другим ещё до того, как я натянул маску: влажнее, тяжелее, с этим мерзким привкусом, коммуникатор тревожно запиликал и сменил цвет на оранжевый и я молча кивнул Олегу, после чего мы надели противогазы и проверили фильтры. С этого момента поход перестал быть просто ходьбой и превратился в работу на выживание, где каждое лишнее движение сбивает дыхание, а каждый вдох напоминает, что ты не на своей планете и не в своей среде.
Заражённая зона всегда проверяет тебя одинаково — не тварями, не выстрелами, а твоим собственным телом, которое очень быстро начинает бунтовать: пот
