бессмысленно, гранату ты не кинешь туда, куда нужно, а ножом ты не успеешь сделать ничего, кроме как позволить себя сожрать побыстрей. Если что и дало мне пройти, то не оружие и не удача, а та самая непонятная тяжёлая злость, которая сжалась внутри и сделала меня для этой воды чем-то… несъедобным.
Я не мог назвать это техникой, по крайней мере так, как меня учили в клане, где каждая способность и техника имеет название, цену и место в Созвездии, и всё равно память услужливо подсовывала знакомые слова: у высокоранговых рыцарей, идущих по пути Разума есть то, что шёпотом называют «Подавлением». Когда бой ещё не начался, а люди уже отступают, твари бегут в страхе, а воздух будто становится гуще, потому что рядом стоит тот, кто способен ломать не кости, а сам разум и волю. Вот только у меня не то, что не было нужного ранга, который должен давать такие вещи, у меня-то и полноценной Звезды еще не было! Так что же, чёрт побери, я сейчас творю⁈
Маршал в голове молчал и на меня накатило внезапное спокойствие. И уверенность, что я смогу пройти через реку столько раз, сколько мне будет нужно. И твари в реке не посмеют мне ничего сделать. «Не посмеют» — вот правильное определение, которое наилучшим образом описывало ситуацию. Краем сознания я подумал о том, что возможно, у меня начался бред от нервного истощения, но я прогнал эти дурацкие мысли прочь. Мне сейчас нужна была вся моя уверенность!
Я уверенно шагнул в воду и широко улыбнулся. Увидь меня кто сейчас со стороны, он точно решил, что я слегка повредился умом. Но, не дождетесь! Обратный переход прошел быстрее, я держал в себе «давление» ровно настолько, чтобы оно не стало бурей, и ровно настолько, чтобы вода вокруг по-прежнему ощущала меня не как добычу, а как что-то непонятное и потенциально опасное. Где-то под поверхностью снова шли круги, снова мелькали тени, снова чувствовалось движение крупных тел, которые никуда не делись, а просто ждали ошибки, терпеливо и холодно, как ждёт любая смерть. Они ждали моей слабости, вот только так и не дождались.
Когда я наконец вышел на тот берег, где оставил Олега, он сидел там, где я велел, мокрый, грязный, с глазами, в которых было всё сразу — страх, стыд, надежда и обречённость, — и от этого набора мне захотелось выругаться не на него, а на мир, который заставляет взрослого человека превращаться в… такое.
— Поднимайся, — сказал я ровно, без угрозы и без мягкости, потому что и то и другое сейчас было бы лишним.
Олег попытался встать, но ноги у него подломились почти сразу, идти сам он не сможет, а времени на лишние игры у нас нет, потому что река не любит, когда по ней ходят туда-сюда, как по коридору. А с другой стороны — может это и к лучшему. Его тело не должно касаться воды, ведь его страх никуда не делся.
Поэтому я наклонился, перехватил его так, как перехватывают раненого, поднял и закинул на плечи, чувствуя, как он напрягся, как будто боится не того, что упадёт, а того, что я сейчас передумаю и оставлю его здесь навсегда, и в этот момент мне впервые пришла в голову неприятная мысль, что он сейчас боится меня не меньше, чем Скверны.
— Дыши ровно и молчи, — бросил я, потому что любые слова в его исполнении сейчас могли превратиться в проблему. — Откроешь рот, и я не буду разбираться ты ли это или твой друг Голос, я просто сброшу твое тело посреди реки и дальше пойду сам.
Он ничего не ответил, да я и не ждал ответа, поэтому просто снова вошел воду, только теперь я чувствовал не только течение и камни под ногами, но и вес на плечах, и этот вес был не просто физическим грузом, а еще каким-то… моральным что ли… как будто прямо сейчас проверял себя как командира, который не бросает своих, какими бы эти «свои» не были… Дурацкий тест, как по мне, но пути назад уже нет.
Твари снова кружили рядом, я чувствовал толчки воды от их быстрых движений, их осторожные «проверки», когда та или иная пыталась подобраться ко мне поближе. И в какой-то момент мне показалось, что одна из них почти решилась, приблизившись вплотную, почти коснулась моего тела, но тут же отступила, словно упёрлась в ту самую «тяжесть», которую я держал внутри.
Тихо, почти неслышно заскулил на плече Олег и внезапно понял, что своей аурой я воздействую не только на тварей, но и на него! Вот только здесь я уже ничего сделать не могу, надеюсь он это выдержит.
Я ускорился, как мог и буквально побежал, раздвигая воду грудью, напитав тело энергией, рыча и матерясь от напряжения. Мир перед глазами подернулся кровавой дымкой, Источник трещал по швам, выдавая последние крохи силы, но держался.
И вот несколько последних шагов по мелководью, и я почти швырнул Олега на землю, но не от злости, а от усталости, а сам опустился рядом на песок, тяжело дыша…
Сколько я так пролежал? Понятия не имею! Я был выжат как лимон — как физически, так и энергетически, и последнее не сулило ничего хорошего. Тем не менее, я заставил себя сесть и осмотреться. Олег лежал на земле, ничком, но по периодически вздымающимся плечам, я понял, что он жив. Этого достаточно.
Поднялся на ноги, хоть от этого простого движения у меня помутнело в глазах и медленно побрел к снаряжению, заставив себя заняться привычным делом: разложить, тщательно всё проверить, отобрать необходимое, убрать лишнее, и отсортировать содержимое трех мешков в уже два.
И вот в этом механическом переборе вещей, в этом бессмысленно-рабочем «проверить, сложить, затянуть, спрятать», я и нашёл то, что выбило воздух из груди сильнее, чем вода.
Записка.
Сложенная аккуратно, она лежала во внутреннем кармане рюкзака Вальтера: адрес, имена, несколько строк, и просьба, от которой у меня внутри что-то оборвалось, потому что она была простой и человеческой до боли: «если я не выживу — помоги моим девочкам».
Я перечитал записку один раз, потом второй, и внезапно понял, что смотреть на строки уже не получается, потому что буквы плывут, а глаза жжёт так, будто туда попал антисептик, и только через секунду до меня дошло, что это не вода и не дым, и даже не боль в ноге
