она ведь на бывшую Эльбрусову девушку была очень даже похожа, прямо одно лицо. Вот он и купился, бедолага.
Светозар покачал головой.
— Но Эльба уже тогда не был дураком, нет. Он, конечно, не стал противиться такой красоте, и в первую же ночь они, как говорится, воссоединились плотью. Но он прекрасно знал, что брак этот не про постельные утехи, а про большую политику. Умный парень, далеко смотрел. Понимал, что с Мором можно выгодно объединиться и получить защиту. Тогда на стаб постоянно то орда налетит, то беспредельщики какие, а толковых людей у них было мало, и они отчаянно отбивались, и очень даже успешно, не подавая виду, что вот-вот загнуться. Хотя так и было. Иногда им помогал Коренник… А чаще приходилось самим справляться. А так союз с Мором сулил и защиту, и поддержку, и рост.
— Дальше, — выдохнула Веда, увлечённо слушая и боясь пропустить хоть слово.
— Ну, проверили они девчонку на подводные камни. Ментат тогда глянул своим даром, а дар у него как рентген, и вроде бы выходило, что она чиста. Ага, шас! — дед фыркнул и выразительно постучал пальцем по лбу. — Она его, понимаешь ли, своим даром заранее обработала, тонко и аккуратно, так что он и не заметил подвоха. Он и записал в отчёте: «Чиста, прозрачна, как слеза младенца, с папашей против власти ничего не замышляют». И свадьбу с Эльбой, хлоп, быстренько сыграли, с помпой и размахом. Эльба, говорят, сиял как начищенный самовар.
Светозар вдруг нахмурился, и глаза его посуровели.
— А вот Ужу девка эта с самого начала не по душе пришлась, потому что змея змею чует издалека. Он пытался с другом поговорить, предостеречь его, но как только заподозрил неладное, так сам под этот каток и попал. Её дар коварный, внушения тонкие и почти незаметные, и лезет она не в лоб, а прямиком в душу. Эльба с ней меняться начал исподволь, а потом и Ужа она раз, и под ноготь взяла. Только вот ирония судьбы…
Старик вдруг захихикал и чуть не поперхнулся квасом.
— Уж влюбился в неё, да ещё как! По её же собственной воле! А вот она… — тут Светозар хрюкнул и прикрыл рот ладонью, чтобы не заржать в голос. — Она влюбилась в него! Влюбилась по-настоящему, когда он свой дар врубил на полную катушку, чтобы её охмурить. Поняла, да? Двойное охмурение вышло! Я, когда приехал, он уже почти не говорил, а только шипел из-за побочки своего дара. Представляешь, какая картина? — дед расхохотался так, что едва не свалился со стула.
Веда нахмурилась, и лицо её сделалось каменным.
— А мне вот совсем не смешно…
— Ой-й-й, каламбур, — протянул дед с усмешкой и поморщился, покачивая головой, — точнее, был бы каламбур, если бы у всего этого не были такие, скажем прямо, печальные последствия. У Ужа тогда фляга свистела так, что всех, к кому он её ревновал, отправляли на тот свет без лишних разговоров. Кто слово ей поперёк скажет, тех сразу в расход пускали, и женщины тоже под раздачу попадали. Только Эльбруса трогать было табу, на него рука не поднималась. Мор с Айриэлой тихонько и понемногу Чертог разоряли, выводили из него всё нажитое и драгоценное, то есть технику и оружие, что тут имелось. Но девчонка никак не могла понять, где у них схрон спрятан, потому что на обоих парнях будто висел какой-то замок, не дающий передавать эту информацию даже под действием чар. И вот она по чуть-чуть пыталась выманить информацию, следила за ними. Но так ничего и не узнала.
— Но как же так? Она ведь могла просто спросить у них, где находится этот схрон, и они бы ей всё сами рассказали, разве нет?
— Ага, вот только на них обоих была наложена печать молчания, и никакие расспросы тут не помогли бы. Существуют иммунные с особым даром печати, и таких людей называют молчуками. Они способны накладывать на другого иммунного печать молчания, касающуюся какой-то определённой темы или конкретного секрета. Носитель печати при этом вовсе не забывает то, что должен хранить в тайне, но его речевой аппарат и сознание блокируют любую попытку передать эту информацию третьим лицам. Стоит ему только попытаться проговориться, как его речь тут же заменяется сбивчивым мычанием, потоком нецензурной брани или вовсе откровенным бредом. Эльбрус и Уж в своё время воспользовались услугой одного такого молчука, чтобы надёжно спрятать местонахождение схрона. Дар у него был безотзывный, а это означает, что отменить его невозможно ни при каких обстоятельствах. По-моему, тот молчук даже погиб, а дар его так и продолжает висеть на парнях. Ну так вот, потом пришёл я, увидел всё это безобразие с нимфой и не смог стоять в сторонке. Невинные люди гибли почём зря, и терпеть такое я не собирался. Хватило у меня сил снять с Эльбруса чары. Красивая голова с длинными, чёрными, словно вороново крыло, локонами слетела с её лебединой шеи. О-о-ой! Дорогая моя! Уж тогда напился слезами, от души, и полез на Эльбруса с кулаками, а тот его вырубил как дурака и держал в каталажке, пока друг не протрезвеет, так сказать, от чар. Его я тогда почистить не смог, не хватило сил. Девка была очень сильная… Она же его постоянно подпитывала этим даром, потому что влюбилась. Вот ему и досталось посильнее кваза. Дар нимфы не отпускал его целые сутки после её смерти, а когда наконец отпустил… ох, как же он тогда осознал, что натворил! Сколько своих же ребят он погубил из-за этой роковой красавицы… В общем, Эльбрус сделал по-своему красиво. Взял головушку Айриэлы, упаковал её в подарочную коробку с бантиком и отправил Мору. А на следующее утро просто разбомбил к чертям собачьим и самого Мора, и весь его стаб до основания. Тогда к нему много кто с благодарностями поехал, и освобождённые стабы дружбу предлагали и союзы заключали. А нимфы с тех пор обходили Чертог стороной и предпочитали перестраховываться. Ну и перекрестили Чертог в Форт Воля, думаю, теперь понятно, почему. Вот такие дела, внучка.
Веда сидела, широко раскрыв глаза, словно только что посмотрела самый захватывающий сериал в своей жизни. И вдруг выдала, будто с шуткой и серьёзностью одновременно:
— Все проблемы в этом мире из-за яиц! Кастрированные кобели всегда спокойнее и меньше бед приносят. Деда, я пошла отдыхать, ну на фиг такие сказки на ночь…
Дед поперхнулся от услышанного, закашлялся и пробормотал:
— Погоди-ка…
Откашлялся, покрутил головой и строго добавил:
— Во-первых, марш посуду мыть,
