class="p1">Искатель тряхнул волосами, разметав капли воды, и скрестил на груди руки. Сразу стал похож на грозного волчонка.
– Разговор есть.
– У тебя ко мне? – я приподнял бровь. – Так говори, нечего меня глазами поедать.
– Оставь ее в покое, Зверь-из-Ущелья, – прозвучало с ощутимой угрозой. – Она не девочка на одну ночь.
Откуда?..
Вот проклятье, наблюдательный оказался малец. Если Рамона ему, конечно, сама все не рассказала.
– С чего ты решил, что я отношусь к ней именно так? – я не стал ничего отрицать, не стал отпираться.
Орвин потерялся на миг, а потом яростно запыхтел.
– Потому что я мужчина, как и ты, и я знаю, какие чувства вызывает красивая молодая девушка. Рамона не знает жизни за пределами Антрима, она доверчива и чиста душой. Моя сестра не ожидает от тебя ножа в спину, поэтому ничего не боится. Привлекать дядю Рорана или своего отца я не буду, это ей лишь навредит, поэтому я прошу тебя, – парень сделал шаг вперед. – Оставь ее в покое, не дай совершить ошибку.
Я вцепился в отвороты куртки и дернул Орвина к себе, как котенка. А после процедил сквозь зубы:
– Я не нуждаюсь в непрошеных советах. И не тебе мне указывать, мальчишка.
Это было грубо. Резко. Непозволительно по отношению к брату женщины, которую я хотел сделать своей. Но слова искателя зацепили нечто, спрятанное глубоко в душе, вывернули наизнанку.
Парень выдрался из хватки. Рот его перекосился от гнева, худое лицо облепили волосы.
– Я не верю в твои честные намеренья, Зверь-из-Ущелья! Ты мог выбрать любую из ваших девушек, но захотел мою сестру.
Напряжение было таким, что хоть ножом режь. Мальчишка до одури хотел мне врезать – это читалось у него на лице. Выбить зубы, превратить нос в кровавую кашу, но что-то заставляло его себя сдерживать. Наверное, понимал, что перевес будет на моей стороне.
За городом сверкнула молния, а следом тревожно зарокотали небеса.
– Трогательная братская забота, чтоб тебя, – прорычал я. – Знаешь, что, Орвин? Ты ничего не знаешь и ничего не понимаешь. Тем более, ты не знаешь меня. Поэтому не лезь.
Искатель стиснул кулаки так, что руки задрожали.
– Поклянись, что не тронешь ее. Поклянись, что уберешься отсюда сейчас же!
– Я не раздаю клятв кому попало, а ты слишком много на себя берешь, – я сделал размашистый шаг вперед, заставив юнца попятиться. – Рамоне я не причиню зла. Но причиню его тем, кто будет лезть не в свое дело.
– Это было единственное и последнее предупреждение, Зверь-из-Ущелья, – оскалился юный искатель, которому гнев застилал рассудок. – Если по твоей вине с Рамоной что-то случится, я загоню тебя в могилу, не сомневайся, – обдав меня презреньем, как помоями из ведра, он шагнул под дождь и вскоре нырнул обратно в тепло постоялого двора.
Кажется, Орвин действительно дорожит сестрой и вряд ли проболтается. Но внутри все равно погано, будто я поступаю неправильно. Что если действительно стоило успокоить искателя, пообещав, что не буду приближаться к его сестре? Что если и правда нужно убраться отсюда скорее, пока самообладание не треснуло, как сухая скорлупа?
Ты в опасности, Ренн.
Этой ночью я собираюсь стать твоей.
Я уселся на пустой бочонок, вытянув ноги вперед. Дождь припустил еще сильней, а я до рези в глазах смотрел на желтые квадраты окон – одно, самое нужное, больше не горело.
Время шло, и эта длинная дождливая ночь выпотрошила меня совсем. Внутри тлели уголья нерастраченного гнева, ворочалась звериная, какая-то волчья тоска. И тянуло, безумно тянуло в тепло и под крышу.
Стиснув зубы, я в два прыжка очутился возле Эдовой берлоги. Обошел по периметру, держа путь к черному входу – дверь оказалась не заперта. Впрочем, замки и засовы никогда меня не останавливали. Оставляя мокрые следы, прошел по коридору. Все веселились в зале, никто меня не видел.
У подножья лестницы я замер, вгляделся в узкий коридор, освещенный колеблющимся светом одинокой свечи. Ноги сами понесли вверх по ступеням. Старуха-лестница, истоптанная тысячью сапог, не скрипнула ни разу, словно одобряла мой замысел.
Как вор, я бесшумно прошел вдоль стены и остановился у одной из похожих друг на друга дверей. Прислушался. Снизу доносились взрывы хохота под перестук глиняных кружек, фальшивили музыканты. А за дверью – тишина. Наверное, Рамона спит, меня не дождалась.
Это к лучшему.
Показалось, что витая ручка жжет ладонь. Дверь была заперта и, чувствуя себя самым настоящим проходимцем, я выудил из кармана связку отмычек – негромко щелкнул язычок замка, впуская меня внутрь.
Глава 14. Стать твоей
Реннейр
В комнате оглушительно пахло осенью и царила почти непроглядная тьма, нарушали которую лишь отблески далеких молний. Я прошел вперед, радуясь, что половицы не скрипят. Ветер трепал легкую занавеску, словно парус попавшего в шторм корабля. В распахнутое окно сыпали мелкие дождевые капли.
Некоторое время я стоял, сжимая пальцы в кулак, а потом повернулся к кровати и…
Из груди вырвали все жилы.
Полог остался не задернутым, и там, в глубине алькова, белела хрупкая девичья фигурка. Толстое одеяло наполовину стекло на пол, оставив открытыми тонкие руки, плечи, изящную лодыжку и стопу с маленькими пальчиками. Ночная сорочка без рукавов скрывала наготу, но в распахнутом вороте виднелась темная ложбинка между мягкими полушариями груди. Волосы Рамоны, расплетенные и тяжелые, разметались вокруг головы темным ореолом.
Кончики пальцев запекло от желания снова ощутить их мягкость. Захотелось отбросить проклятое одеяло и оказаться в ее постели прямо сейчас. Сорвать промокшую и разогретую жаром тела одежду, припасть к губам и пить, пить, пить ее дыхание, пока хмель не унесет остатки разума. Не давая опомниться, заласкать всю, заклеймить поцелуями, ладонями скользить по гладким бедрам, сминать пальцами нежную кожу.
Внутренности скрутило от болезненного желания, и я хрипло выдохнул. Надавил пальцами на закрытые веки, пытаясь успокоиться.
Дышать. Просто дышать.
Ты мог выбрать любую из ваших девушек, но захотел мою сестру.
Да, захотел!
Но должно ведь быть в жизни хоть что-то святое? Зачем идти на поводу у самых низменных и темных инстинктов, неужели непонятно, к чему это приведет?
Но тогда зачем, зачем я притащился сюда среди ночи? Так хотелось узнать, что Рамона собиралась сказать? Или полюбоваться на то, как она спит? Запомнить ее всю – хрупкую, звонкую, беззащитную, такую… свою.
Нет, это просто какое-то наваждение, словно мне опять шестнадцать. Но сейчас-то надо себя контролировать!
Я повернулся спиной к кровати и, костеря себя, на чем свет стоит, подошел к окну. Тяжело привалившись плечом, выглянул на улицу:
