Я срываюсь. Не, обычно-то я смирный, но тут что-то все вместе накатило, и я напускаюсь на мамашку едва ли не гуще, чем она на своего детеныша. Успеваю проинформировать ее, что она дура еловая и таким рывком вполне выдерет у дитенка руку из плечевого сустава (что бывает очень часто), что дитенка ругать нельзя и так далее…
Лаемся минуты две, потом безобразную сцену пресекает Бурш, вмешиваясь с грацией бронетранспортера и разводя враждующие стороны. Мамаша утаскивает ревущего вовсю дитенка, обещая мне всякие кары – и обязательно пожаловаться на меня всем подряд и моему начальству особенно…
От этого я как-то сдуваюсь. Лежит мое начальство на каталке…
Бурш вздыхает, выдает совсем неожиданное:
– Святого пастыря, сущностями безмысленными бурчаща, смело сливной трубе уподоблю. Идемте лучше работать.
Работы оказывается не так чтоб много. Кисти толстый повар и впрямь нехило ошпарил, пришлось повозиться. Теперь мы сидим втроем в комнатушке, которую Бурш приспособил для своих изуверских иголочно-терапевтических упражнений. Спит он тоже тут. Ну неплохо вообще-то устроился, и до работы совсем близко и безопасно сравнительно. Да и отдельная комната, как ни крути. Даже уютно, насколько может быть уютно в жилом кабинете.
– И что вы так завелись? – укоризненно спрашивает Бурш, разворачивая продолговатый сверток из подарочной бумаги.
Черт его знает чего… Словно раньше такого не видел.
– Ну я не знаю. Очень уж не хотелось еще и вывих плеча дитенку вправлять, часто такое бывает. А тут как раз возраст подходящий. Ну и чего она его так ругает, дура? Ей же потом бумерангом. Нельзя так детей ругать.
– Вы не меньше ее старались. Женщин вроде тоже ругать не с руки, – улыбается повар.
– Ну я вообще-то читал, что у детей очень сильно срабатывает психосоматическое при такой ругани. Американцы до войны вон поставили такой инцидент – половину сиротского дома заиками сделали только тем, что каждый день им говорили, что они дураки и заики.
– Да? Было такое? – рассеянно спрашивает Бурш, доставая из свертка бутылку коньяка и скручивая пробку.
– Эксперимент с участием двадцати двух детей в тысяча девятьсот тридцать девятом году поставил профессор Уэнделл Джонсон из университета Айовы и его аспирантка Мэри Тюдор. Детей поделили на контрольную и экспериментальную группы. Контрольной группе говорили только похвалы, особенно радовались тому, как дети чисто и правильно говорят. Экспериментальную группу, наоборот, постоянно попрекали мельчайшими ошибками и все время называли заиками. В результате у детей, которые никогда не испытывали проблем с речью, но, на беду, оказались в экспериментальной группе, развились все симптомы заикания, которые сохранялись и дальше, у многих на всю жизнь. Нечто подобное позже проводили немцы в концлагерях, с такими же результатами. Вы этот эксперимент имели в виду?
– Ага.
– Надо же, – вертит головой Бурш, расставляя более-менее чистые мензурки на покрытой полотенцем табуретке и ломая твердую плитку шоколада. Шоколад «врачебный», с сединой – почему-то часто именно такой лежалый шоколад и конфеты пациенты лекарям дарят.
– Что – надо же?
– Век живи, век учись. Нежелающий учиться останется безобразен, мерзок и затхл. Вы мензурку сможете удержать? – обращается Бурш к повару.
– Лучше во что-нибудь побольше. И небьющееся.
– Пластмассовый стаканчик подойдет?
– Подойдет. Много не наливайте.
– Ну что, почтенный служитель Эс. Ку. Лапа? Каков будет тост? – осведомляюсь я у Бурша.
– За то, что мы живы. Пойдет?
– Пойдет! Будем здоровы.
Коньяк оказывается неожиданно хорошим. Мягко греет глотку и сворачивается теплым уютным клубком в желудке.
– И, тем не менее получается, что мамку эту вы поставили в такое же положение.
– И она теперь тоже поглупеет…
Это приводит меня в смущение. Эк они оба на меня насели.
– Ну хорошо. А как было надо?
Мы принимаем по второй стопочке. Биологу-повару шоколад закидывает в пасть Бурш, пользуя для этого пинцет.
– Может быть, стоит поступать по правилу любимых мной англосаксов. Они никогда не ругают себя и своих. Принципиально.
– Обоснуйте, Федор Викторович.
– Могу и обосновать. Недалеко ходить. Известны вам такие выражения, как «красная тонкая линия» или «атака легкой бригады»? Или не менее известная чисто английская формулировка настоящих джентльменов при катастрофе на море: «Женщины и дети вперед!»
– Конечно, известны. «Тонкая красная линия» – это красномундирный английский полк в Балаклавском сражении осенью тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, построенный в две шеренги, а не в четыре. Потому как русских в том сражении было чрезвычайно много, и фронт было не закрыть. Символ невероятных усилий на пределе возможностей. «Атака легкой бригады» – опять же героический бросок британцев в тот же день на позиции русских пушек, он стал символом воинского самопожертвования. Ну а последнее – это сначала спасают на шлюпках женщин и детей, а уж мужчины – как получится, символ джентльменства. Итак?
– Итак, вы образованный человек и знаете про героизм английского полка. А можете привести пример такого же героизма против превосходящих сил врага, ставшего нарицательным, но уже из нашей истории? И чтоб об этом символе знали и инглиши? Затрудняетесь? А ведь у нас таких полков много наберется, чтоб сражались как легендарные герои. Но кто о них помнит? Вот, например, Апшеронский пехотный полк носил сапоги с красными отворотами – как символ того, что в бою стоял по колено в крови. Кто из вас двоих может вспомнить, в каком сражении это было? – Мы с Буршем переглядываемся. Вздыхаем хором. – Между тем у того же Апшеронского полка таких полковых наград больше десятка. И серебряные горны, например, зря тогда не давали. И полк такой у нас был не единственный. Самое-то забавное в этой истории, что в том ужасающем сражении под Балаклавой, прославившем в веках «тонкую красную линию», наши кавалеристы не понесли никаких потерь. Вообще. Не то чтоб из всадников кто был ранен, даже конский состав не пострадал.
– А вы ничего не путаете?
– Нет, ничего. Казаки искали дыры в английской линии обороны, инглиши дали с предельной дистанции залп, и казаки поскакали искать слабину в другом месте. Документы это подтверждают: ни у нас, ни у инглишей в этой стычке ни одно живое существо не пострадало. Красивая журналистская утка. О том, что за «тонкой красной линией» стояла морская пехота в товарном количестве, артиллерия, в том числе корабельная, я даже не говорю. «Атака легкой бригады» вообще праздник. Русские увозили захваченные на редутах трофейные турецкие пушки, которые к тому же не стреляли, ибо турки успели заклепать орудия, сделав их негодными для стрельбы (до сих пор в потерях по Балаклаве в английской литературе указываются их и русские потери, союзники турки за людей там не считаются). Потому рассказы о просто море пушек уже забавны. Хотя бы потому, что по фронту стояли только неисправные турецкие, отбивать которые англичане и поскакали. Потери у англичан в основном от стрелкового оружия. С конницей Кардигана разобрались фактически две роты пехоты и казаки. И никаких десятков пушек. Это англичанам просто показалось, от скорости резни, что их орудиями трепали. На деле обошлось в основном стрелковым оружием, что потом медики подтверждали. Да и атака была нелепой и по глупому приказу. Но вы в курсе только о героизме. Такая вот страшная резня.
– Что-то вы путаете, Федор Викторович! Вот сейчас точно путаете! – выражаю я свое и буршевское мнение, так как на лице коллеги это читается, только он не говорит, а жует шоколад.
– Я? Нет, я не путаю. Сохранились документы, которые позволяют это утверждать. Причем серьезные документы вроде списочных составов.
– Тогда откуда же все эти сказки о героическом бое «тонкой красной линии» с ордами русской кавалерии?
– Военные журналисты у инглишей хлеб зря не ели. Правда, роскошное описание страшнейшей гекатомбы и эпического сражения очень быстро усохло до «тонкой красной линии». Вот и сравните с тем же Апшеронским полком, где штыковая резня и кровь до колен была, а вот толковых журналистов не оказалось. Что касается других английских героических событий из английской истории, вот, например, случай с параходофрегатом «Биркенхед». С ним тоже не все ладно. Чудо техники для своего времени – на тысяча восемьсот пятьдесят второй год самый большой металлический пароход. Везли морскую пехоту и пассажиров, частью семьи военных. Напоролись на подводную скалу, и капитан дал приказ: «Задний ход!» Ошибочный приказ – в дыру хлынула вода. Стали быстро тонуть. Возникла паника. И вот тут-то и прозвучал приказ: «Военным построиться на корме, женщинам и детям – сесть в шлюпки». Далее, по английской легенде, все женщины и дети спаслись, а морская пехота ушла под воду вместе с кораблем. Когда судно уходило под воду, военные пели гимн Великобритании. Красиво все, томно, величаво. Проблема только в том, что прошло совсем не так. Трагедия была вот в чем: две самые надежные большие гребные шлюпки крепились к кожухам гребных колес. Кроме затопления отсеков, от столкновения на корабле возник пожар в машинном отделении, отчего машины нельзя было остановить – колеса вращались, и он так и шел себе. Как на грех, обе шлюпки, с женщинами и детьми, затянуло при спуске под работающие колеса, а некоторое количество стоявших на корме морских пехотинцев спаслось благодаря кускам деревянной обшивки палубы – как на плотах. Фамилия капитана была Сальмонд, к слову. Вот и смотрите, насколько легенды и гордость Англии соответствуют действительности. Но даже если эта страна не права – это моя страна! На том и стоят. И очень не любят тех, кто того же капитана Сальмонда начнет р-р-р-разоблачать. Что капитан действительно совершил ворох ошибок, да и вполне возможно, что он был пьян, и командовал его старший помошник, например. Ну как у нас нынче модно…
