Наверху уже рассвело, но время нынче смурное, да и злыдня-экзорциста на улицах больше не встретишь – кто в тюрьме, кто сбежал из города, кто прячется в катакомбах – и прохожие предпочитали не обращать внимания на мчащегося сломя голову гнупи. Нет пакостнику до них дела – и хвала богам.
До цели он добирался хитрыми зигзагами. Будто бы сперва навострился в одну сторону, а после на изнанке знакомого дома переоделся в маленького оборванца, замотал лицо грязным шарфом – чтоб не видно большого вислого носа, который сразу выдаст гнупи – и с оглядкой двинулся к храму на улице Мышиных Посиделок.
Лекарка выслушала его и без проволочек решила: «Идем, сейчас я только возьму, что надо». Перед тем Шнырь пересказал ей, что велел господин: разные пустяковины, но знали об этих пустяковинах только Эдмар и Зинта.
Девица с отечным прыщавым лицом заступила дорогу – я-де с вами, но лекарка строго возразила: «Ты за нами не угонишься, я летящим шагом пойду». Девица эта показалась Шнырю знакомой, он пригляделся, принюхался – и узнал Хенгеду, которую рыжий подобрал на улице избитую и привез в эту самую лечебницу. Маскируется – и правильно делает. Она бегом притащила с кухни банку меда с мадрийскими орехами и запихнула Шнырю в ранец: «Не потеряй, черноголовый, и обязательно дайте госпоже Зинте поесть, после того как она призовет силу Тавше». Вот те раз – догадалась! Но раз она шпионка, должна быть поумнее других девиц.
Благодаря «летящему шагу», который Тавше даровала своим избранным служителям, Зинта шагала со скоростью бегущего стремглав человека, и вровень с ней мчался Шнырь.
Прыткого уличного мальчишку послали за лекаркой, и сейчас тот ведет ее к больному – небось, такие мысли мелькали у прохожих, уступавших им дорогу.
Миновали заведение с искусно вылепленными гипсовыми барельефами, изображавшими чайные кусты. Шаклемонговцы с гиканьем разбивали лепнину молотками и ломиками, а в окнах на втором этаже маячили бледные лица. Шнырь на ходу поддернул шарф и съежился, прячась за Зинтой, но вошедшие в раж молодчики на них даже не посмотрели.
В катакомбы спустились через лаз за Краснобокой водонапорной башней, с недавних пор щербатой и обшарпанной, словно после осады. Внизу Шнырь скинул неудобную людскую обувку и одежку, надел привычные для гнупи деревянные башмаки и зажег шарики-светляки. Где пробирались по лестницам и коридорам, а где он брал спутницу за руку и вел по тропкам народца.
Когда добрались до места, Крысиный Вор лежал под ворохом тряпья: его знобило. Не тратя время на «здравствуйте», лекарка призвала силу Тавше и занялась его ногой.
– За три-четыре дня пройдет. Ногу в этот период не нагружать, – предупредила она после того, как сделала перевязку. – Мазь я вам оставлю, будешь менять ему компресс дважды в день. Еще был ушиб ребер и две гематомы на спине, это я почти без остатка убрала.
– Спасибо, – поблагодарил рыжий.
– В ближайшие три-четыре дня я его никуда не пущу, – заверил господин. – Восхитительные будут денечки… Он остался при одном сапоге, а босиком тут не погуляешь. Увы, никакие свободолюбивые устремления не заменят хорошей обуви. Но потом, если он будет паинькой, мы со Шнырем украдем для него новые сапоги.
– Самые справные найдем, хоть он и не отдал мою крыску, – подхватил гнупи. – Мы всегда берем, что получше!
В последний раз они своровали в лавке зубной порошок: господин отвлекал приказчика разговорами, а соучастник в это время цапнул с полки нужную коробочку, высмотрев ту самую марку, которая нравится господину пуще всего.
– За три-четыре дня я тут с ними рехнусь, – безрадостно заметил Хантре.
– Не рехнешься, я буду о тебе нежно заботиться, – ухмыльнулся Тейзург, такой довольный, точно к нему вернулась способность колдовать, хотя на самом деле ничего такого не случилось.
Зинта уплетала мед с орехами: после того как лекарь под дланью Тавше пропускает через себя силу небесной покровительницы, его собственные силы истощаются, и ему надобно поесть, чтобы восстановить их. Утолив голод, она подняла на сидевших напротив магов упрямый и отчаянный взгляд.
– Когда у Хантре все заживет, сделайте что-нибудь, чтобы прекратить это зложительство! Некому же кроме вас…
Дирвен с наслаждением потянулся, глядя сквозь ресницы на сияющее витражное окно королевской опочивальни. Наконец-то он узнал, что такое счастье!
Раньше ему не везло в любви. Вначале попал на обманщицу Хеледику, которая подло скрыла, что уже отдавалась кое-кому до него. Потом были продажные твари из алендийских борделей, ублажавшие первого амулетчика за деньги Ложи – за спиной они всяко его просмеивали и болтали про него гадости. Да еще Энга Лифрогед, чарующая и омерзительная – на самом деле не Энга, а одна из масок Тейзурга, который в придачу сплел такой приворот, что даже Наследие Заввы не смогло избавить Дирвена от этого гнусного наваждения. И гадюка Хенгеда, завлекшая его в подвалы овдейского министерства благоденствия. И принудительная женитьба на Щуке, похотливой, но некрасивой, всегда готовой его унизить. В последнее время она еще больше подурнела, целыми днями блюет в своих покоях.
К чворкам их всех! Рядом с Дирвеном раскинулась на королевском ложе прекрасная, как мечта, женщина с гривой медово-золотистых волос, царственно совершенная в своей наготе. На ней ничего не было, кроме бархотки на нежной шее, а в бархотке спрятано испещренное рунами коралловое ожерелье – древний артефакт, благодаря которому вурвана сохраняет облик юной девушки.
Плевать, что вурвана. Зато честная. Сама сказала, что она, разумеется, не девственница – за столько лет, сам понимаешь – но очень жалеет о том, что не может подарить Дирвену свой первый поцелуй и свою невинность. До сих пор она никого не любила, а в него сразу влюбилась по-настоящему, еще тем летом в Олосохаре, но она боялась вызвать у него отвращение, поэтому не предпринимала никаких шагов.
Всех остальных женщин Лорма считала мелочными, глупыми, хитрыми, корыстными и презирала их – так же, как Дирвен. А еще она сказала, что Повелитель Артефактов ее всевластный господин и самый крутой в Сонхи любовник!
Она уже послала весточку своим амуши в Олосохар, и когда те доберутся до Аленды – найдут и Тейзурга, и Хенгеду, и Хантре Кайдо, и попрятавшееся начальство Светлейшей Ложи. С такими слугами Дирвен со всеми врагами разберется, ни одно из нанесенных ему оскорблений не останется неотомщенным.
– Куда собрался? Куда, говорю, собрался, крысокрад вульгарный и беззаконный?
Словечко «вульгарный» Шнырь подцепил от господина. Непонятно, что оно означает – главное, что ругательное.
– Эй, ты чего, оглох?
Нога у Хантре зажила, и хорошие сапоги ему справили – разжились обновой в лучшей обувной лавке на Кирпичном рынке.
– Это отнюдь не воровство, Шнырь, – пояснил Тейзург на обратном пути. – Мы с тобой помогаем почтенным лавочникам вносить свой вклад в поддержку освободительного движения.
– Знамо дело! – согласился маленький гнупи – он всегда соглашался с господином.
Эти несколько дней прошли тихо-гладко, хотя вначале-то у людей чуть до поножовщины не дошло. Ясно, кто был зачинщиком! Злобный крысокрад вытащил нож да и говорит:
– Захочешь вспомнить «Пьяный перевал» – сразу к своим друзьям в Хиалу отправишься.
А у самого рожа бледная, как у покойника, с остатками стертой сажи, и нога замотана бинтами.
– Помнить ты мне не запретишь, – ухмыльнулся господин. – Моя память со всеми ее океанами и призраками, лабиринтами дорог и садами кошмаров, муками рождений и омутами смертей, уютными будуарами и звездными безднами – это, знаешь ли, моя личная территория. И «Пьяный перевал» останется там навеки, никуда не денется. Но вслух, так и быть уж, буду вспоминать что-нибудь другое…
Он принялся рассказывать байки из своих прошлых жизней в чужом мире, а когда он отдыхал, Шнырь аж три раза ввернул историю о потерянной крыске, смакуя горестные подробности. Один рыжий ни о чем не рассказывал, но становился угрюмым, если собеседники надолго замолкали. Зато какой-никакой слушатель.
А сколько было канители уговорить его поесть – уж этого Шнырь вовек не забудет!
«Если заморишь себя голодом, нож не удержишь», – после этого аргумента Хантре все-таки снизошел до кормежки, хотя видно было, что жует и глотает через силу.
Вчера господин послал Шныря разведать, что творится наверху, вот он и гонял по городу с ранних сумерек до полуночи. Вернувшись, сообщил, что шаклемонговцы затеяли жечь костры из книжек и лютуют пуще прежнего. Если раньше ходили толпой и сшибали с домов лепнину, а хозяева могли запереть двери да отсидеться внутри, то теперь они вламываются в дома, и никто им перечить не смей, потому как есть у них указ, королем Дирвеном подписанный: всякую литературу, которая вредна для общественной морали, предавать огню. Шаклемонг таскает с собой свиток с печатью на шнурке и перед носом у каждого встречного им размахивает – уж такой довольный, словно получил во дворце не кусок пергамента с подвешенной цацкой, а горшок золотых монет.
