— Ну, что ты скажешь о посвящении?
— Оно… оно…
— Подавляет?
— Да, — обрадовался Ганиль, — лучше не скажешь — именно подавляет.
— И даже… унижает? — подсказал светлокожий.
— Да. Великое… великое таинство.
Ганиль сокрушенно уставился в кружку с пивом. Миид улыбнулся и сказал своим тихим голосом:
— Знаю. А теперь допивай скорей. Пожалуй, тебе следует показать этот ожог Аптекарю.
Ганиль послушно вышел за ним следом на вечерние узкие улочки, кишевшие пешеходами и повозками, среди которых пыхтели и самодвижущиеся. На Торговой площади ремесленники запирали на ночь свои будки, уже были закрыты на крепкие засовы огромные двери Мастерских и Лож на Высокой улице. То там, то здесь, словно растолкав нависающие над улицей и налезающие один на другой дома, появлялся гладкий, без окон, желтый фасад храма, украшенный полированным медным кругом. В темных недолгих летних сумерках под неподвижной пеленой облаков темноволосые с бронзовой кожей люди Обычного Дня собирались группами, стояли без дела, толкались и разговаривали, переругивались и смеялись, и Ганиль, у которого от усталости, боли и крепкого пива кружилась голова, старался держаться поближе к Мииду; хотя Ганиль и был теперь Мастером, чувство у него было такое, будто только этот голубоглазый незнакомец знает путь, которым ему, Ганилю, следует идти.
* * *
— XVI плюс XIX, — раздраженно сказал Ганиль. — Что за чушь, юноша, ты что, складывать не умеешь?
Ученик густо покраснел.
— Так, значит, не получается, Мастер Ганиль? — неуверенно спросил он.
Вместо ответа Ганиль до отказа вогнал металлический стержень в отверстие парового двигателя, который чинил юноша; прут оказался на дюйм длиннее, чем нужно.
— Это из-за того, Мастер, что большой палец у меня слишком длинный, — сказал юноша, протянув руку с узловатыми пальцами. Расстояние между суставами большого пальца было и в самом деле необычно велико.
— Да, это правда, — сказал Ганиль. Его темное лицо стало еще темнее. — Очень интересно. Но важно не то, какая у тебя мерка, а то, чтобы применял ты ее последовательно. И что еще запомни, ты, тупица, так это то, что если сложить XVI и XIX, XXXVI не получается, не получалось и, пока стоит мир, не получится никогда, — а ты невежда и непосвященный!
— Да, Мастер. Очень трудно запомнить.
— А это, Уонно Ученик, нарочно так сделано, — послышался низкий голос Ли, Главного Мастера, широкоплечего толстяка с блестящими черными глазами. — На одну минуту, Ганиль.
И он повел его в дальний угол огромной Мастерской. Едва они отошли от ученика на несколько шагов, Ли весело сказал:
— Вам, Мастер Ганиль, немножко не хватает терпения.
— Таблицы сложения Уонно должен бы уже знать.
— Иногда даже Мастера забывают что-то из этих таблиц. — Ли отечески похлопал Ганиля по плечу. — Знаешь, ты говорил так, будто ожидал, что он это вычислит! — Главный захохотал звучным басом; его умные глаза весело блестели. — Тише едешь, дальше будешь… Если я не ошибаюсь, накануне ближайшего Дня Отдыха ты будешь у нас обедать?
— Я взял на себя смелость…
— Превосходно, превосходно! Желаю успеха! Я не против, если у нее появится такой положительный парень, как ты! Но предупреждаю честно — дочь моя своенравная девчонка. — И Главный Мастер снова захохотал.
Ганиль заулыбался, немного растерянный. Лани, дочь Главного, вертела, как хотела, не только работавшими в Мастерской юношами, но и собственным отцом. Сперва этой девушки, смышленой, живой, как ртуть, Ганиль даже побаивался. Только потом он заметил, что при разговоре с ним у нее появляется какая-то робость, а в голосе начинают звучать заискивающие нотки. Наконец он набрался духу и попросил у ее матери, чтобы та пригласила его на обед — то есть совершил первый официальный шаг к ухаживанию.
Ли уже ушел, а он все стоял на том же месте и думал об улыбке Лани.
— Ганиль, ты когда-нибудь видел Солнце?
Тихий голос, бесстрастный и уверенный. Он повернулся и встретился взглядом с голубыми глазами своего друга.
— Солнце? Да, конечно.
— Когда это было в последний раз?
— Сейчас скажу. Мне тогда было двадцать шесть; значит, четыре года назад. А ты тогда разве не был здесь, в Идане? Оно показалось к концу дня, а потом ночью были видны звезды. Помню, я насчитал восемьдесят одну, и после этого небо закрыло снова.
— Я в это время был севернее, в Келинге; меня тогда как раз посвятили в Мастера.
Миид говорил, опираясь на деревянный барьер, которым был обнесен Образец большой паровой машины. Светлые глаза его смотрели не в глубь Мастерской, где вовсю кипела работа, а на окна, за которыми упорно моросил мелкий дождь поздней осени.
— Слышал, как ты сейчас отчитывал юношу Уонно. “Важно то, что, если сложить XVI и XIX, XXXVI не получается”… А потом: “Мне тогда было двадцать шесть; значит, четыре года назад… Я насчитал восемьдесят одну”… Еще немного, Ганиль, и ты бы начал вычислять.
Ганиль нахмурился и непроизвольно потер шрам, светлевший у него на виске.
— Да ну тебя, Миид! Даже непосвященные различают IV и XXX!
Миид чуть заметно улыбнулся. Он уже держал в руке свою Палку для Измерений и рисовал ею окружность на пыльном полу.
— Что это такое? — спросил он.
— Солнце.
— Правильно. Но это также и… знак. Знак, который обозначает Ничто.
— Ничто?..
— Да. Его можно использовать, например, в таблицах вычитания. От II отнять I будет I, не так ли? Но что остается, если от II отнять II? — Он помолчал. Потом постучал палкой по нарисованному на полу кругу. — Остается это.
— Да, конечно. — Ганиль, не отрываясь, глядел на круг, священный образ Солнца, Скрытого Света, Лица Бога. — Кто хозяева этого знания, священнослужители?
— Нет. — Миид перечеркнул круг “иксом”. — Вот этого — да, они.
— Тогда чье… кто хозяева знания о… знаке, который обозначает Ничто?
— Да нет у него хозяина! Он принадлежит всем! Это не Тайна.
Ганиль изумленно сдвинул брови. Они говорили вполголоса, стоя почти вплотную друг к другу, словно обсуждая промер, сделанный Палкой для Измерений.
— Почему ты считал звезды, Ганиль?
— Мне… мне хотелось знать. Я всегда любил счет, числа, таблицы действий. Поэтому я и стал Механиком.
— Да. Теперь тебе ведь уже тридцать, и уже четыре месяца, как ты Мастер. А думал ли ты когда-нибудь, Ганиль, что раз стал Мастером, значит, в пределах своей профессии ты знаешь все? Отныне и до самой смерти тебе уже нечего узнавать. Просто нечего.
— Но Главные…
— …знают еще несколько тайных знаков и паролей, — перебил его Миид своим тихим и ровным голосом, — и, конечно, у них есть власть. Но в своем деле они знают не больше чем ты… Ты, может, думал, что им разрешено вычислять? Нет, не разрешено.
