Побледневший герцог проглотил вставший в горле тяжелый ком, нежно прикоснулся губами к волосам снова опустившей вуаль сестры и, забрав бумаги, решительно прошел к выходу. Но возле Змея остановился, взглянул ему в глаза и тихо попросил:
– Присмотри за ней.
– Не волнуйся, – так же тихо и слегка суховато ответил граф, и Геверт, серьезно кивнув, торопливо направился в сторону ведущего к башне коридора.
А Дагорд, развернувшись, пошел впереди монашек к выходу, не желая пока их ни видеть, ни слышать. Особенно – Эсту. Хватило ему и того, что он успел рассмотреть. И того, что за эти мгновения почувствовал.
«Демон, – рычал он про себя, – ну вот за что мне это наказание? И хоть бы была она особенной красавицей, так нет! Правда, глаза хороши… когда рассмотришь. Но ведь я их почти не вижу! И лица не вижу, только изредка ужасную маску, которая, впрочем, почему-то не оттолкнула более чувствительного Герта».
В карету Змей садиться не захотел. Заявил, что и так засыпает на ходу, поэтому проедется по свежему воздуху. Воздух в действительности был свежим, пожалуй, даже чересчур. К полудню проворный северный ветерок натаскал тяжелых серых туч, накрыл небо над Датроном хмурым куполом, не предвещавшим ничего, кроме затяжной непогоды.
Олтерн, поджидавший их на крыльце, поколебался всего секунду, затем потребовал и себе коня, решив, что в случае дождя всегда сможет пересесть в карету.
Монахиня предлагала ему остаться в столице, лично проследить за подготовкой к торжественному ужину, который давал Лоурден в честь своего восхождения на трон, но герцог пояснил, что стража в его поместье имеет строгий приказ никого не пропускать в башню с заточенной там злоумышленницей. Даже короля или принца. Лишь он сам, после проверки тайных паролей, имел право подняться в ставшие темницей комнаты. Хотя пользовался этим правом крайне редко и только для того, чтобы спросить, нет ли у его драгоценной супруги желания наконец-то поведать ему некоторые, так и не выясненные дознавателями детали.
– Эста, – задумчиво поинтересовалась настоятельница, когда карета выбралась из переплетения столичных улиц и, набирая скорость, покатила по королевскому тракту на юг, – мне не показалось, что одному знатному мужчине нравится моя сестра?
– Нет, – откинув вуаль, кротко ответила девушка, умело скрывая усмешку.
Уточнять, о ком именно идет речь, она и не подумала, матушка специально готовила ей ловушку, но такие простые задачки тихоня давно научилась решать почти мгновенно.
– Вот как, – сделала вид, что озадачена ее ответом Тмирна, – и чем, по-твоему, закончится это влечение?
– Представления не имею, – с удовольствием выговорила Эста давно готовый ответ, – я никогда не строю предположений.
– А мне известно, что этот человек получил разрешение на свободный выбор. – Вот теперь намек матушки стал более прозрачен, и тихоня невольно перевела дух.
Стало быть, речь идет все же о Герте, и тогда она может ответить чуть откровеннее. Но по-прежнему не заглядывая в будущее.
– Да, получил.
– Надеюсь, он постарается не ошибиться с выбором, – внезапно закончила разговор монахиня, и Эста снова невольно мягко улыбнулась.
Такое уж сердце у их строгой и придирчивой настоятельницы, что начинает болеть за каждую глупышку или кокетку, едва та выходит из ворот монастыря. Наверное, оттого, что слишком много сил и душевного тепла вкладывает матушка, чтобы отогреть и вылечить одинокие, искореженные и потерянные души пришедших к Тишине девочек и женщин.
– Я ему помогу, – теперь уже тихоня бросала загадку, ничуть не сомневаясь, что матушка так же легко найдет ответ.
– Надеюсь, – коротко усмехнулась та и подложила под щеку подушечку, показывая, что намерена подремать.
Эста тоже устроилась на сиденье поудобнее, до поместья добираться почти три часа, и можно обдумать все, что случилось за эти дни.
А также все, что не произошло, но вполне могло бы, хотя сестры Тишины и не любят пустых домыслов. И еще попытаться хоть немного представить себе предстоящее свидание с отцом. Несмотря на то что со дня знаменательной встречи с ним прошло почти двенадцать лет, тот день Эста помнит так отчетливо, словно это было несколько дней назад. Слишком часто вызывала в памяти и довольную полупьяную рожу в один миг ставшего чужим человека, и помертвелое лицо матери, и боль, которая резанула сердце безысходностью и невозможностью хоть что-то изменить. И все эти годы Эста тщательно скрывала свои истинные чувства к нему, видя, что они ранят и обижают мать.
А ее матушка так очевидно страдала от его хоть и невольного, но предательства, что не углядела, как при упоминании об отце каменеет лицо дочери. Заметила это настоятельница и несколько раз затевала с девушкой разговор на эту тему, рассказывая подобные случаи и призывая встать хоть на миг на его место. Однако юной сестре Тишины было трудно встать на место взрослого мужчины, и тайное сомнение в том, что можно забыть любимую жену и детей, не давало ей простить наказанного окончательно. Тогда Лэни просто отложила этот вопрос, занесла его в разряд тех, какие не хочется или неприятно обдумывать и вообще вспоминать. А вот теперь он вернулся, и хотя Лэни давно стала Эстой, повзрослела и давно поняла, что нельзя судить людей по собственным меркам, если не знаешь всех причин и обстоятельств их поступков, но представить себе, как первый раз взглянет в глаза отца, пока не могла.
– Твое сердце в клетке, – невесомо вздохнул вдруг Алн, и тихоня взглянула на него с искренним изумлением.
Ну да, как раз в этот момент она думала про то, что благодаря учителям и постоянным тренировкам отлично умеет владеть своим лицом и голосом и сумеет не выдать при первой встрече ни презрения, ни отчуждения. Но вот оставаться жить в родном замке, если придется все время ходить с такой невидимой маской на лице, вряд ли захочет.
– Так спокойнее, – попыталась она отшутиться, но полуэльф шутки не принял.
– Так легче, но можно просмотреть… главное.
– Алн, – не согласиться с ним Эста не могла, но обсуждать это не желала, – никто не знает, почему вы уходите из родных лесов, покидаете милую сердцу долину Эмаельгейл… это какая-то страшная тайна?
– Да, – не сразу ответил он, – все тайны сердца самые страшные. Особенно те, что хранят боль.
– Значит, вы уходите, когда случается что-либо тяжелое, чего вы не в силах перенести, – перевела его слова мгновенно «проснувшаяся» настоятельница. – Извини, мы не предполагали…
– Прости, – эхом отозвалась Эста, – я не хотела напоминать.
– Забыть невозможно, – качнул головой Алн, и белые волосы рассыпались по его груди, – если знаешь, что мог шагнуть по-другому.
