Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 98
В предложенном Меню Возмездия Борис Михайлович выбрал первое блюдо. Но двойную порцию – ибо решил подстраховаться, испытывая некую истерически-суеверную боязнь, что его обидчику опять удастся увильнуть от заслуженной расплаты.
Пока они приканчивали бутылку, в общих чертах обрисовался и план возмездия. Дело поручалось двум группам, по 3 человека. Действовать они будут автономно, не зная ничего друг о друге – это для того, чтобы надеялись боевики только на себя.
Опять же, чтобы они случайно не пересеклись, одну группу направят к дому Кулешова, а вторая должна будет отделать его, скажем, возле работы. Вознаграждение наемники получат только по факту – никаких авансов. При правильном раскладе работа, по крайней мере, подготовительная, будет выполнена обеими командами. А деньги получит только те счастливчики, которые осуществят возмездие первыми. Закон эволюции – выживает сильнейший. Точнее, наиболее успешный.
Глава сорок пятая. Воспитание чувств
А я всегда говорила: когда родители правильно воспитывают детей, дети не тонут в лужах.
Из м/ф «Рикки-Тикки-Тави» (1965)
– Че не понял? Давай отсюда, одноклассничек, пока я весь не поднялся… – тоже подавшись вперед, газелоид смешно выкатывал глаза и поднимал брови. Делать ему это было незачем – он и так был страшен…
Имея в руках оружие против него, данное мне синестезией, я перестал испытывать злость. Но преподать урок хаму не отказался бы ни за какие коврижки. А уж поверьте, коврижки и плюшки я очень люблю и уважаю!
На этот раз у меня получилось выдернуть из подопытного целый букет воспоминаний, ощущений и мыслеформ. Видимо, тех самых, что торчали выше остальных. То есть, были наиболее волнительными и значимыми. Происходила эта сельхозуборка психологических насаждений настолько быстро, что, как только охранничек закончил свою недипломатичную речь, в моем мозгу уже был полностью готов сценарий предстоящего выступления.
Сценарий складывался из полученного мною, пусть не фотографически точного, но вполне качественного, пожизненного слепка с натуры газелоида. И состоял этот слепок из четырех составляющих, принесенных мне по разным чувственным каналам:
1. Помыкание матерью и общая высокомерность по отношению к людям, самой же матерью и взращенные, выразились почти фальцетным визгом, адресованным ей: «Ну и где, мля, моя глаженная майка? Ты че, тупая? Я эту уже одевал вчера, надо было постирать! И жрать эту хрень не буду – я же говорил, что нужно не говядину покупать, а телятину!». И последовавшим покорным ответом матери: «Сейчас, Арнольдик, сейчас!». Вот же гад, подумал я – да его только за одну родительницу надо усыпить!
2. Категорическая суеверность предстала в виде слайдов, на которых Арнольдик шарахается от черной кошки, перешедшей ему дорогу, и других – с многочисленными гороскопами на ближайший день. Кстати, именно сегодня у него по гороскопу – встреча с Загадочным и Необъяснимым. Очень хорошо – я люблю выступать в роли Загадочного и Необъяснимого.
3. Трусость, прикрытая хамством, отлично ощущалась через его собственное чувство физической боли, переходящее в страх и обиду. И чувства эти были настолько нежелательными, что Арнольдик был готов хамить всем и вся авансом, лишь бы его лишний раз не ударили. Хоть и случалось это, в силу внушительных габаритов, крайне редко. Вот такая привычка. Точнее, образ жизни – потому что закрепилась она уже на уровне первой сигнальной системы. Шучу, все исправимо.
4. И главным номером моей воспитательной программы обещал стать недавно начавшийся у Арнольдика эпизодический энурез, о котором я узнал с помощью того самого запашка, ставшего ключиком к его тайнам. Причиной энуреза являлась какая-то незначительная мочеполовая инфекция, как подсказывало мне его подсознание. Но он-то об этом пока не знал, целую неделю уже ходил в памперсах, и бился в тихой истерике, решив, что сия кара всерьез и надолго. Это – благодатная почва, ибо все мужчины весьма мнительны в отношении вопросов, связанных со здоровьем. Точнее, с НЕздоровьем.
Повторюсь, весь анализ и подготовка сценария заняли какую-то долю секунды. А последствия имели просто грандиозные. Когда он произнес:
– Че не понял? Давай отсюда, одноклассничек, пока я весь не поднялся… – я несильно дунул в лицо Арнольдика, прерывая его речь, и он оторопел, слегка приподнявшись со стула и застыв в этом неудобном положении. Оторопел одновременно и от необычности моей реакции, и оттого, что я его не испугался, и из-за собственного страха. А может быть, и от моей обаятельной улыбки?
Пока он не пришел в себя (а то еще, с испугу, повредит мой любимый опорно-двигательный аппарат или челюсть какую испортит!), я вступил в роль, и плотоядно зашептал, старательно усиливая почти все шипящие, зудящие и хрипящие согласные и чуток растягивая гласные:
– Давно памперс-с-с-сы менял, Арнольдик? Ш-ш-што ж-ж-же ты ж-ж-ж-жешь поч-ч-чем з-з-зря, на ш-ш-шамана ш-ш-шипиш-ш-ш-шь? Тебе не говорили, ш-ш-што с колдунами опас-с-с-но с-с-с-сориться? Мало тебе того, ш-ш-ш-то с-с-с-с-ыш-ш-ш-ш-ься?
Честное слово, даже самому уже было смешно, ибо речь моя очень уж напоминала змеиное шипение, и я сильно опасался ляпнуть что-нибудь из репертуара одного известного удава, вроде «А в попугаях-то я гораздо длиннее!»
Арнольдик, однако, моего веселья не разделял, и внимал мне, широко открыв рот, как зачарованный. Или как пришибленный? Потому что очень уж просилась в «немую сцену» из гоголевского «Ревизора» эта ста-тридцати-килограммовая тушка, оторвавшая свое мощное седалище от всхлипнувшего в облегчении стула, да так и застывшая с молчаливым зевом открытого рта. И с выражением лица, серьезно претендующим на звание наглядного пособия по диагностике клинического дебилизма.
– Если будешь уважать своих родителей и людей, с которыми общаешься, излечишься антибиотиками. А если и дальше будешь хамить, еще и стул расстроится – самопроизвольную дефекацию приобретешь! – закончил я свое страшное пророчество, перестав шипеть, потому что надоело. И снова дунул Арнольдику в лицо. Он «отмер», и это стало приговором для пожилого стула, на который вернулось тело, погруженное в Мысль.
Видимо, Мысль была действительно стоящей, и думать ее дежурный охранник собирался долго. Ибо озадаченное выражение его лица ничуть не изменилось, несмотря на то, что стул под ним сломался, и Арнольдик, вместе с деревянными ошметками казенного имущества, рухнул на пол. Пол ощутимо содрогнулся под весом низвергнутого газелоида.
– Вот, видишь – один стул из-за тебя уже расстроился, – сказал я на прощание, и пошел к выходу, где курили еще двое молодцов в форме охранников «Сфинкса», но заметно более скромного формата. Они не выглядели хамами и, по крайней мере, умели улыбаться.
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 98
