себя неправильно, то потом принято просить прощения? Таков этикет, – свободной рукой Катаржина похлопала его по плечу.
Академик Лебядский согласился ее проводить.
Катаржина долго шла вслед за ним по узким петляющим коридорам научного крыла, в потом несколько этажей они спускались на лифте.
– Я тоже должен перед вами извиниться, – сказал Лебядский, опустив глаза, пока дребезжащая кабина медленно ехала вниз. – Я правда не знал, что все так обернется. Предположение о том, что только сердце истинного вампира сможет помочь вашему отцу, было у меня и раньше, но пандер Людмил натолкнул меня на мысль, что я непременно должен вам это сказать.
– Не берите в голову, – добродушно ответила Катаржина.
Академика Лебядского тоже опрашивали в Ведомстве порядка и заключили, что он ни о чем не знал и был ни при чем.
– Спасибо, что не сослали на каторгу и не тронули мою семью, – покраснев, продолжал он.
– Да разве можно вас на каторгу? – задумчиво пробормотала Катаржина. – Вы же светило! Двигаете науку вперед! Вот, за считаные месяцы превратили замшелый пансион в медицинский и научный центр, где лечат людей с самыми редкими болезнями и ищут для них лекарства. К тому же вы простой человек. Сколько вам осталось? Лет двадцать-тридцать? Вы и без каторги быстро помрете.
Лебядский побледнел, а Катаржине сделалось неловко. Она вечно забывала, что невежливо тыкать простых людей в то, что их срок крайне мал по сравнению с оборотнями, колдунами и вампирами.
Лифт остановился на цокольном этаже. Они вышли в узкий коридор, подсвеченный мигающими лампами, и через широкие двери прошли в просторную комнату. Часть ее была огорожена ширмами, из-за которых доносилось какое-то бульканье и писк приборов.
За письменным столом, стоявшим подле двери, сидела панде Аделаида. Она ничуть не изменилась с их прошлой встречи: все такая же чуть полноватая немолодая женщина с умным и внимательным взглядом за тонкими стеклами очков. Она тут же вскочила, забыв про журнал, в который вносила данные. Ее лицо покраснело, глаза стали влажными и большими.
Катаржина чувствовала ее страх, шедший вместе с запахом ее кожи. Ее стыд и неловкость усилились. Она уже тысячу раз пожалела, что все это затеяла, но понимала, что так будет правильно.
– Панде Аделаида, я хотела извиниться, что в прошлую нашу встречу наставила на вас револьвер и угрожала убить, – с трудом выдавила она, чувствуя себя детсадовцем, которого заставили извиняться за пролитое варенье. – Вот, это вам, – она неловким жестом протянула корзину.
Панде Аделаида так же неловко приняла подношение, начав что-то неразборчиво бормотать. Кажется, говорила «не стоит» и «не нужно было».
Катаржина медленно попятилась к двери и уже собралась уходить, когда ее внутренний волк вдруг зарычал, предупреждая об опасности.
Она замерла, принюхалась. Вокруг пахло телами испуганных людей, по́том, духами и одеколоном, эти запахи глушили марганцовка, спирт и лекарства. А через всю эту смесь, от которой хотелось чихать, едва заметно тянуло кровью и гнилью – запахом вампиров.
Тревога толкнула Катаржину вперед. Вместо того чтобы уйти, она прошла вперед, за ширмы. И тут же замерла. Разум отказывался признавать то, что глаза видят.
На больничной каталке, укрытая до пояса простыней, лежала девушка с длинными золотистыми волосами. Бледная до синевы кожа выдавала в ней вампира. Ее грудная клетка была раскрыта, ребра торчали наружу. Сердце было извлечено и лежало в лотке с какой-то жидкостью, стоявшем возле каталки на металлическом столике.
– Это что такое? – спросила Катаржина отчего-то шепотом. Неожиданно для нее самой голос пропал.
Подойдя ближе, она заметила, что сердце бьется, пуская по воде волны, а верхняя часть туловища девушки медленно приподнимается при каждом вздохе.
Она была жива!
Ее лицо, тонкое и юное, казалось Катаржине знакомым. Приглядевшись внимательнее, она вновь вздрогнула. На каталке лежала Наташенька, сестра портье из Хортска.
– Это научные изыскания, которые нам приходится проводить, чтобы найти лекарство для Главы, – медленно проговорила панде Аделаида, подходя ближе.
– А эта девушка разрешила вам такое с собой делать?! – почти прокричала Катаржина. – Она ведь живая еще!
– Живая, если так можно сказать про вампира, – кивнула панде Аделаида. – Нам сказали, что вампиры, которых привозят для опытов, преступники, и без того осужденные на прекращение существования.
– Я знаю эту девушку, – призналась Катаржина. – Едва ли она успела совершить хоть что-то противозаконное. Да и когда успела бы?
– Мы просто делаем, что нам приказано – ищем лекарство для Главы, – вмешался академик Лебядский. – Иначе все отправимся на каторгу вместе с семьями.
– Но разве можно жертвовать жизнью одних, чтобы спасти кого-то другого?
– А вы как думаете? Смотря чья это будет жизнь…
Когда Катаржина вернулась домой, перед глазами у нее все еще стояло бледное и безжизненное лицо Наташеньки. Она пока не знала, что собирается с этим сделать и как ей поступить со странными и бесчеловечными опытами, которые проводили в медицинском центре.
Она не могла открыто выступить против Главы. Он то казался вполне в своем уме, расчетливым и жестким, каким она привыкла его видеть, то вдруг словно терял разум, переставал ее узнавать и называл Иреной, то впадал в ярость и начинал крушить все, до чего мог дотянуться, не вставая с постели, то рыдал, точно вновь становился ребенком. В моменты просветления он вполне мог приказать отправить Катаржину на каторгу, а то и вовсе казнить, если бы посчитал, что она действует против него.
В доме было пусто и тихо. По паркету летала клоками пыль, подхваченная сквозняком. После всего, что случилось, новую прислугу они набрать не успели, но на краю стола Катаржины уже лежала толстая стопка анкет со списком кандидатур. Обычно такими вещами занимались пандер Людмил и Виолетта. Но если первый сдох, обратившись в слизь и пепел, то у домоправительницы случился нервный срыв, и пришлось отправить ее поправлять здоровье в закрытый пансионат.
На допросах заключили, что Виолетта ничего не знала о заговоре и искренне все эти годы считала пандера Людмила обычным человеком. После того как она узнала, чему подвергалась Агнешка, у нее случилась истерика. Она всю жизнь стремилась оберегать свою дочь от мыслимых и немыслимых опасностей, но единственную настоящую угрозу не рассмотрела.
Катаржина зашла в комнату к отцу. Он спал, мерно и тяжело дыша. На столике возле кровати мерцали лампочками приборы, к которым он был подключен. Рядом на стуле сидела Агнешка. Ее глаза покраснели, лицо опухло. В последнее время она много и долго плакала, через слезы из нее выходили пережитые страх, ужас и боль. Катаржина хотела бы уметь так же плакать, но, как ни старалась,
