зрелище.
— Красиво? — спросила Малина, глядя не в окно, а на меня.
Я почувствовал её взгляд — пристальный, тяжёлый, изучающий. Она стояла слишком близко, и её холодное тело излучало странную, пульсирующую энергию.
— Странно, — честно ответил я, не отрываясь от окна. — Красиво, но странно. Как будто смотришь на кладбище.
— Это потому что ты не Блад, — Малина пожала плечами, и её плечо коснулось моего. Даже через одежду я почувствовал этот холод. — Мы любим мрачное. В этом есть своя красота. То, что умерло, становится вечным. А вечное не может быть некрасивым.
Я не нашёлся, что ответить на эту философию. Малина смотрела на меня, ждала реакции, но я молчал, разглядывая мёртвый сад.
— Пойдём, — она снова схватила меня за руку, и мы пошли дальше.
Куда? Зачем? Я не знал. Но чувствовал, что эта экскурсия — только начало чего-то большего. Чего-то, что Малина задумала, а я пока не мог понять.
С каждым этажом поведение Малины становилось всё более непредсказуемым. Я пытался уловить логику в её действиях, но её не было — только хаос, только смена настроений, от которой у меня начинала болеть голова.
Вот она несётся вперёд, как ребёнок, которому показали конфету, подпрыгивает на ходу, хлопает в ладоши и тычет пальцем в очередную дверь:
— Смотри, смотри! — глаза её горят искренним восторгом, голос звенит, как колокольчик. — Здесь призрак живёт! Настоящий! Прадедушка Эдгар! Он в девятнадцатом веке умер, а уходить не захотел. Теперь тут обитает. Правда, он спит днём, но если постучать три раза, он просыпается и начинает ругаться. Хочешь, разбудим?
— Нет, — ответил я слишком быстро. — Не хочу. Пусть спит.
— Ну и зря, — надулась она, но тут же забыла о призраке и потащила меня дальше.
Через минуту она уже замерла посреди коридора, глядя на меня в упор. Подошла слишком близко — настолько, что я почувствовал исходящий от неё холод. Её алые глаза сузились, голос стал тихим, почти интимным:
— А ты правда можешь управлять льдом? Ну, покажи. — Она протянула руку, раскрыла ладонь. — Заморозь мне пальцы. Хочу посмотреть, как это выглядит.
— Зачем мне тебя замораживать? — я отступил на шаг, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не от холода — от этого взгляда.
— Ну интересно же, — её глаза расширились, и в них появился тот самый хищный блеск, от которого внутри всё сжималось. — Я никогда не была заморожена. Ни разу. Наверное, это круто. Сидишь такая, вся в инее, как статуя. А потом оттаиваешь. Больно? Говорят, сначала щиплет, а потом ничего.
— Я не буду тебя замораживать, — твёрдо сказал я, чувствуя, как голос предательски дрожит.
— Почему? — она наклонила голову, и в этом жесте было что-то птичье, хищное. — Боишься, что не оттаю? Не бойся, я живучая. Меня даже Евлена не смогла убить, а она пыталась. Два раза.
— Потому что ты сестра Ланы, — ответил я, и это прозвучало жалко даже для меня самого.
Она скривилась так, будто я сказал что-то оскорбительное. Отвернулась, сжала кулаки, и я увидел, как напряглись её плечи. Голос стал резким, злым:
— Вечно ты про неё. Лана то, Лана сё. Лана красивая, Лана умная, Лана — хозяйка, Лана — моя сестра. — Она передразнила меня, кривляясь. — А она что, лучше меня? Ну скажи! Красивее? Умнее? Интереснее? Что ты в ней нашёл, а?
— Малина, послушай…
— Ладно, не отвечай! — перебила она, снова хватая меня за руку. Её пальцы впились в моё запястье с неожиданной силой. — Всё равно соврёшь. Пойдём, я покажу тебе тронный зал. Там классно. Там предки сидели, кровь пили, заговоры плели. Интереснее, чем с Ланой по столовым шляться.
Я шёл за ней и чувствовал себя героем психологического триллера, который вот-вот закончится плохо. Каждый её жест, каждое слово могли означать что угодно — и ничего одновременно. Она могла любить меня, ненавидеть, хотеть убить или подружиться. Я не понимал. И это непонимание было самым страшным.
Коридоры становились всё уже, свет — тусклее. Где-то вдалеке капала вода, и эти звуки эхом разносились по пустым переходам. Пахло сыростью и чем-то ещё — может, старой кровью, а может, просто ржавчиной. Я перестал различать.
— Малина, — осторожно позвал я. — А далеко ещё?
— Почти пришли, — бросила она через плечо, не останавливаясь. — Не бойся. Я тебя не съем. Если только сам не попросишь.
Я не понял, шутит она или нет. И решил не уточнять.
Помещение поражало даже после всего, что я уже видел в замке. Высота сводов терялась где-то в темноте — казалось, потолок уходит прямо в небо. Готические арки, стрельчатые окна с цветными витражами, на которых были изображены сцены охоты и пиров, и свет, падающий сквозь них, окрашивал каменный пол в кроваво-красные и глубоко-синие тона. Вдоль стен стояли тяжёлые дубовые кресла с высокими спинками, резные, мрачные, словно троны для призраков. А в центре, на возвышении из трёх ступеней, высились два главных трона — массивные, чёрного дерева, с подлокотниками в виде оскалившихся химер.
Малина тащила меня прямо к ним.
— Давай, сядь, — её голос звенел от возбуждения. Она подпрыгивала на месте, как ребёнок, которому не терпится показать игрушку. — Ты же почти член семьи. Имеешь право. Никто не узнает.
— Я не думаю, что… — начал я, пятясь назад.
— А я думаю! — перебила она, хватая меня за руку и толкая к ступеням. Её холодные пальцы вцепились в моё запястье с неожиданной силой. — Садись, садись! Представь, что ты король. Что бы ты делал? Кого бы казнил?
Она уже почти затолкала меня на трон — я едва удержал равновесие, упёршись рукой в подлокотник, когда тяжёлая дубовая дверь с грохотом распахнулась.
На пороге стояла Лана.
Свет из коридора падал ей за спину, создавая вокруг фигуры сияющий ореол. Её лицо было спокойным — слишком спокойным. И от этого спокойствия по спине побежали мурашки.
— Малина, — голос Ланы звучал ровно, без единой эмоции, но я кожей чувствовал в нём сталь. Ледяную, закалённую, готовую ударить. — Что ты делаешь?
— Экскурсию провожу, — Малина повернулась к сестре с самым невинным выражением лица, на которое только была способна. Она даже улыбнулась — ангельски, невинно. — Роберту интересно. Правда, Роберт?
—
