все разумные удобства располагали к спокойствию и надёжности. Но причин для негодования хватало: обратный отсчёт вывел на табло 08.27.11. Секунды убегали, минуты предстояло вытерпеть, но восемь часов казались вечностью. С одной стороны, Аня понимала, что причин для задержки спуска с орбиты может быть масса: от внезапной солнечной активности до космического мусора или человеческого фактора. Сигнал не передать и вовремя не предупредить в большинстве таких событий. С другой стороны, ожидание в зале прибытия и пребывание в неизвестности не вселяли особой радости.
Оставалось время на мысли, дыхание и доступные мелочи: сбор данных и опыты на собственной персоне. Выбирая между ними, девушка опустилась в подоспевшее синее кресло. Лицо почти расслабилось, отправляя в отпуск мышцы вслед за телом, когда поверхность подёрнула лёгкая рябь. Впервые перспектива встречи человека, такая непривычная, полностью сложилась у Ани в голове. Когда она в последний раз разговаривала с живым смотрителем? Два или три года назад? В любом случае, куда реже, чем видела сны.
H
Его мать бралась за любую работу, измождённая донельзя. Лишь бы ей досталось хоть немного еды, лишь бы забыться в деле и получить ещё один шанс. В силу возраста стандартный паёк ей уже не давали, ограничиваясь минимальным. Разум, а следовательно, и община, не видели смысла в лучшем содержании обычных стариков. Порой пожилые уходили прочь, доживать дни во внешних поселениях. Если примут. Истории ходили разные.
С поверхности в общину не возвращались. Ушедшие никого не навещали. Но обычно никто из детей и не знал своих родителей. А мама нашла Кама. По деревяшке, которую тот носил, не снимая, сколько помнил себя. Это сейчас деревяшка стала символом, а тогда древесина на верёвке просто привела к нему мать. Раньше деревянные дощечки он прятал, берёг и стыдился их одновременно, не совсем понимая смысл тайны. Но помнил, как убирала их мать, своими огрубевшими руками. Видел, что дощечки гладкие и натёртые.
Кам помнил, что мама подходила украдкой, постоянно озираясь. Выискивала удобный случай, стараясь не скрываться и не попадаться на глаза посторонним лишний раз. Иногда группы детей играли в общих комнатах или разговаривали после еды в большой столовой. Предоставленные сами себе, если воспитатель использовал время общественного препровождения для отдыха. Кам толком уже и не помнил, как мама подошла в первый раз. Случайно затерялось воспоминание в череде всех остальных. Когда он сидел и старался пережить все встречи ещё раз, напрягая память до предела, до головной боли, что-то поднималось и переворачивалось внутри. Но не всё удавалось перезапустить в памяти. Переигранные и перезаписанные участки всё равно исчезли по частицам, вопреки всем стараниями, оставляя за собой только самые важные и знаковые приметы. Руки, дыхание, звуки голоса и выражение глаз, заслонившие собой остальные детали детства. Детства, в котором не осталось приятных убежищ. После прорехи, пустой дыры. Так отразилась внутри сына последняя встреча с мамой. Она и тогда не так остро врезалась в неглубокую память, потом заостряясь частями, прорываясь в самые основные и сокровенные мысли.
Он посмотрел на её руки, аккуратно прикоснувшиеся к его руке. Женщина подсела, улучив удобный момент, как и в любой другой день. Казалось, что и сегодня они могли поговорить пару минут. По заведённому порядку: Каму будет немного неудобно, оба будут стесняться, несмотря на обоюдное желание не забывать. Они поначалу так и смотрели друг на друга, но только вскоре в этот раз что-то пошло не так. С десяток секунд спустя вокруг ребёнка и родителя возникли дежурные. Женщина судорожно поднялась и отступила на шаг от сына, вытянув руки ладонями к трём окружившим её людям. Они быстро приблизились и схватили женщину, не успевшую возразить или толком собраться с силами. Когда мать уводили, Кам не успел запомнить до конца даже лицо, хотя неосознанно захотел сфотографировать черты в памяти. Он по выражению понял неладное. Судорожная спешка и страх упустить возможность сыграли с ним злую шутку, не позволив собраться и успеть что-то запомнить наверняка. Но мальчик всё же рассмотрел испуганные глаза, страх в которых казался не животным, но иступлённым. Пережив многие вещи с того момента, сейчас Кам понимал, что это был последний для него взгляд глаз, переживающих за его судьбу, не тревожащихся о собственной. Любящих и переживающих.
Мгновения стояли перед глазами. Фундамент одиночества и желания разрушать внутри заложила община, пройдясь по живой психике острыми краями собственных правил. Кам утверждался в прошлых обидах, оставляя комплексный военный заряд среди людей, в тех же коридорах. Кам не сомневался и почти не допускал посторонних мыслей. Только сейчас, при самом запуске, он посмотрел на правую руку и крепко задумался, насколько сильно он сейчас отличается от остальных членов общины. Стал ли он лучше и может ли обрекать кого-то на смерть и боль ради собственной мести?
Ответов мужчина не знал и не хотел знать. На его правой руке оставался браслет, то же клеймо раба. Знак послушного насекомого во власти вони Разума. Снаружи и в части систем опознавания эта железка оставалась прежней, но внутри больше не было средств наказания и отслеживания. Зато энергии доставало на бесследное проникновение и диверсию. Изменения внутри, казалось, не затронули сути знака. Каждый раз мужчина доказывал себе и напоминал, кто он такой. Внутри Кама не сохранились сомнений и сопереживаний. Они вымерли вместе со стремлениями и надеждами. Вопреки или поэтому одним движением руки мужчина активировал заряд и заспешил к лифту, не оборачиваясь, быстро прощаясь с родными стенами. Не стал проверять включение маскировки и статус проверки оружия. Не терял ни секунды.
Проходя по коридорам, Кам глядел под ноги. Он всё-таки опасался смотреть на людей вокруг. Они оставались покорными насекомыми, но и таковыми беглец раньше не пренебрегал без острой необходимости. Не позволял себе не считаться с ними, с собственным прошлым. Теперь он оставлял на смерть множество людей, пускай и с Разумом, пускай и всюду виноватых. Они допустили насилие, из-за которого Разум превратил жизнь в единое сумасшествие и угнетение, не он. Но он в какой-то части оставался членом общины. Его формально впустил Разум по остаткам браслета. Исчезновению и появлению одного тщедушного человечка не придал значения: ничего не изменилось, а шумы браслета заглушали камеры и датчики. Кам чувствовал себя невидимым, иным, отдельным от общей массы. Но при всей своей исключительности, сейчас людей собирался убивать он, пускай и не из корысти или мести. Не Разум.
Щитом выступала мысль, что пережитое ставит человека выше, если в руках есть причины
