была крепка как гранит, а яд мог обратить в пыль целую армию. Мои спутники бежали в страхе, но я… я остался. Я посмотрел ему в глаза, и в моем взгляде была не ненависть, но непреклонная воля света. И змий, это порождение древней тьмы, отступил. Он уполз в свою нору, посрамленный, ибо даже самые темные твари не могут вынести сияния чистого духа.
— Чистый дух… — прошипела Фырка из рукава так тихо, что услышать могла лишь Цин-Цин. — У него духу хватит только на то, чтобы пудреницу открыть. Спроси его про мантикору из Красных песков. Я слышала, как он хвастался этим конюхам.
Цин-Цин, поддавшись злому любопытству, слегка кашлянула.
— Лорд Лориэдель, я слышала… краем уха… о вашем столкновении с мантикорой. Это правда?
Лицо эльфа озарилось. Он ждал этого вопроса.
— Ах, вы об этом скромном эпизоде?
Он картинно махнул рукой.
— Пустяки, право. Хотя… для моих спутников это был конец. Когда она появилась на гребне дюны, огромная, с телом льва, крыльями летучей мыши и хвостом скорпиона, они закричали от ужаса. Ее рев, казалось, мог расколоть небеса. Она готовилась к прыжку…
Он сделал драматическую паузу, обводя взглядом затихший стол.
— И что же вы сделали? — не выдержала Цин-Цин, подавшись вперед.
— Я? Я не стал обнажать меч. Насилие, удел тех, кто слаб духом. Я достал свою лютню.
— Лютню? — недоверчиво переспросила Лирия.
— Именно, — кивнул Лориэдель с видом мудреца. — Я заиграл. Я сыграл ей Колыбельную Утерянных Вершин. Мелодию столь печальную и прекрасную, что сам пустынный ветер затих, чтобы ее слушать. Мантикора замерла. Из ее ужасных глаз покатились… нет, не слезы. Капли яда. Она опустила голову, и я увидел в ее душе не злобу, а лишь вековое одиночество. Она развернулась и ушла, и я слышал, как эхо моей музыки еще долго провожало ее в глубины пустыни. Я не убил ее. Я исцелил ее душу.
Цин-Цин смотрела на него, совершенно потерянная. Это было так… возвышенно. Так благородно.
— Мантикора бы его сожрала вместе с лютней и выплюнула бы кости, — прошипела Фырка. — Я бы на ее месте так и сделала. У нее от одиночества несварение, а не душевная травма. А от его музыки у нее, скорее всего, просто уши завяли.
Цин-Цин незаметно, но очень сильно ущипнула саламандру сквозь ткань платья. Та обиженно затихла.
Он говорил так убедительно, так уверенно, что в правдивости его слов невозможно было усомниться. Цин-Цин представляла эту картину. Одинокий, прекрасный воин, одним лишь взглядом покоряющий чудовище. Она видела в нем идеал, о котором читала в книгах, храброго, утонченного, непобедимого эльфа, предназначенного ей судьбой.
В складках ее роскошного платья вновь что-то недовольно завозилось.
— Фуфло… — прохрипел тихий, ворчливый голосок. — Чешет, как дышит. А дышит часто.
Цин-Цин сделала вид, что не слышит. Сейчас ей не хотелось слушать ворчание своего фамильяра. Ей хотелось верить в сказку.
— Моя неутолимая жажда приключений и красоты привела меня сюда, в ваш дом, — продолжал Лориэдель.
Его сильная рука изящно скользнула через стол и коснулась ее пальцев.
— И я чувствую, что здесь, рядом с вами, мое путешествие может обрести высший смысл.
Прикосновение оказалось легким, почти невесомым. По коже Цин-Цин пробежала горячая волна.
— Сегодня, — его голос стал еще тише, интимнее, — я хотел бы предложить вам нечто особенное. Прогулку. Только мы вдвоем. К Зеркальному озеру. Говорят, его воды чисты, как совесть праведника, и отражают не только небо, но и истинные чувства.
Сердце Цин-Цин подпрыгнуло. Зеркальное озеро было легендарным местом, овеянным романтическими преданиями. Идеальное место для… для всего.
Король, однако, нахмурился.
— Ваша доблесть не вызывает сомнений, лорд Лориэдель, — произнес он более жестко, чем прежде. — Но мои обязанности как отца и короля требуют от меня прагматичности. В лесах за озером недавно видели стаю воргов. А на прошлой неделе пропали два лесоруба. Я не могу рисковать своей дочерью. Десяток гвардейцев, и это не обсуждается.
За столом повисла напряженная тишина. Лирия с интересом наблюдала, как эльф будет выкручиваться. Лориэдель не разочаровал. Он медленно встал, и в его позе было столько оскорбленного достоинства, что казалось, сами стены замка покраснели от стыда за короля.
— Ваше Величество!
Голос звучал тихо, но разносился по всему залу.
— Вы говорите о воргах и пропавших лесорубах. О плоти и крови. А я говорю о доверии. О том священном и нерушимом обете, что дает защитник своей даме. Если принцесса Цин-Цин пойдет со мной в окружении стражи, что это скажет о ее вере в меня? Что это скажет о моей способности эту веру оправдать? Это будет не прогулка двух сердец, стремящихся к уединению, а военный поход. Романтика умрет, так и не родившись, задушенная лязгом стали и тяжелыми шагами ваших солдат.
Он повернулся к Цин-Цин, и в его фиалковых глазах блеснула влага.
— Прекраснейшая из принцесс, я не могу принять вашу защиту ценой унижения вашего доверия. Если вы хоть на миг сомневаетесь, что я один способен уберечь вас от всех теней этого мира, то скажите, и я немедленно покину этот замок, ибо величайшая рана для меня, это не клык ворга, а ваше сомнение.
Это был гениальный ход. Он переложил все решение на плечи влюбленной девушки. Королева, сидевшая рядом с мужем, мечтательно вздохнула и с укором посмотрела на супруга.
— Отец, — тихо, но твердо сказала Цин-Цин, вставая. — Я верю лорду Лориэделю. Я пойду с ним. Одна.
Король Эларайон сжал кулаки под столом. Он был загнан в угол. Отказать теперь, значило бы не только оскорбить гостя, но и публично заявить о недоверии к собственной дочери и ее выбору.
— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Но вернитесь до заката.
Цин-Цин, окрыленная, упоенная, готовая раствориться в фиалковом омуте его глаз, с восторгом улыбнулась.
***
Они оставили коней на опушке леса, у начала живописной тропы, вьющейся среди вековых деревьев. Лориэдель галантно помог ей спешиться и взял ее руку в свою. Их пальцы переплелись. Воздух был напоен ароматами хвои и влажной земли.
— Взгляните, моя принцесса, — вещал Лориэдель,
