class="p">Я отпускаю запястье Эксезия, позволяя ему осесть на пол. Глаза у других сенаторов тоже почернели. Безумно думать, что даже после всей той Воли, которую они имбуировали, у них ещё остаётся запас. Но его ни в коем случае недостаточно, чтобы противостоять мне. Не сейчас.
Квискель и Верекс первыми действуют — бросаются не на меня и не на Остия, а к каменному кругу. Скользят на колени, каждый прижав руку к одному из камней, отмеченных знаком II.
Их выражения меняются от мрачного торжества — к растерянности, а затем — к ужасу.
Эксезий тоже видит это и, кажется, понимает. Его плечи опускаются. — Катаклизм необходим, Остий. Ты знаешь это. — Всякое притворство отброшено. Теперь это отчаявшийся человек, выдыхающий слова между стонами, всё ещё сжимающий болтающееся запястье. — Я отправил тебя туда, потому что решать можем мы — или он. Но мы не можем…
— Какого же, во имя всех богов, праха, Эксезий? — Это потрясённый возглас Димидия Верекса, тотчас подхваченный остальными. Они присоединились к нему и Квискелю в попытке вернуть свою Волю. На лицах — одинаковые, почти комично растерянные выражения. Я и сам едва не чувствую то же самое, хотя огромное количество Воли, струящейся сквозь меня, удерживает мой разум в ясности. Принцепсы цедируют? Остий должен лгать. Это противоречит всему, что я знаю о Республике. Всему, что вообще все знают. — Он говорит правду?
— Всегда, Димидий. Всегда! — Остий улыбается человеку, всё ещё стоящему на коленях с рукой у холодного камня — словно надеясь, что процесс возвращения Воли просто занимает чуть больше времени, чем должен. — Доверие. Доверие! Такая сложная вещь. Полагаю, ему было просто немного неловко говорить вам об этом. Учитывая, что это предполагало вашу гибель, и всё такое.
— Остий. Прошу. Мы только что проголосовали за мир. — Эксезий указывает на каменный круг. — Сейчас нет ничего важнее, чем предотвратить кровопролитие. Я знаю тебя как мягкого человека, и…
— «Мягкого человека»? — Лёгкость, беспечность, юмор — всё это исчезло из глаз Остия. Осталась лишь ледяная застылость его неподвижной улыбки, и он откидывается назад и бьёт дядю ногой в лицо; брызги крови, стон вокруг — Принцепс Военного ведомства отлетает назад, его крик — нечто среднее между воплем и визгом. — Мягкие люди — плоды любви и защиты, дядя. — Ещё удар, холодный, мощный, жестокий. Слышу, как что-то трещит. — Они — порождение укрытости и наивности. — Ещё один — в лицо, и на этот раз крик больше похож на хриплый выдох. — Если в нашей семье и есть мягкие люди, дядя, то лишь потому, что ты ещё не встретился с ними.
Он снова заносит ногу, словно собираясь опустить её сверху.
— Стоп! — Я кричу это, потому что, судя по всему, никто из сенаторов не собирается. Остий замирает, нога висит в воздухе. Он переступает, чтобы удержать равновесие — почти комично, — пока безумие снова не отступает за той жизнерадостной, чересчур небрежной маской. Сенаторы по всей комнате просто смотрят. Застывшие в своём неподдельном страхе. Мои острые как бритва железные осколки всё ещё между ними и нами. Никто не двигается, чтобы помочь стонущему предводителю.
Сквозь собственный ужас, собственную растерянность и отвращение, я с горечью признаю, что ощущаю некое мимолётное удовлетворение от беспомощности их выражений.
— Но. Говоря о доверии, — продолжает Остий, запуская руку в мантию и с театральным жестом извлекая несколько листов бумаги — словно последних тридцати секунд не существовало. — У меня есть имена! Все имена. Ну. Все те, что имеют значение. И подробности об этих именах — тоже. Всё, что они делали. Все способы, которыми они помогали с нападениями на навмахию и Соливагус. — Он делает вид, что читает. — Хм. Да. Да. Ваши имена здесь есть! Замечательно. Даже твоё, дядя. Я включил его в виде приложения о сокрытии — после того как ты узнал, что они натворили. — Последние слова обращены к всё ещё стонущему, окровавленному человеку на полу. — Теперь мне лишь нужно, чтобы все вы подписали это, опечатали, и мы можем отправляться.
Тишина. Если и оставалось хоть какое-то сомнение, оно смывается в этот момент. Блуждающие взгляды, медленный ужас, проступающий на лицах. Никакого удивления. Никакого возмущения, потрясения, отрицания.
Каждый из них знал.
Я чувствую, как у меня дрожат руки — даже сквозь онемяющую мощь Воли. Сжимаю их в кулаки.
— Не будь глупцом, Остий. — Квискель наконец бросает это в общее оцепенение. — Зачем нам это делать?
— Потому что это правда, разумеется! — Остий улыбается слишком широко. Собирает чернила и перо, сургуч и свечу с треугольного стола. — О. И разумеется, это означает, что я не убью вас. Таким образом вы все получите… что? Думаю, ночь — чтобы убраться из Катена. — Он подчёркивает неотвратимость их выбора ещё одним жестоким ударом в живот дяди; воздух вырывается из лёгких того с треском, и он снова сгибается пополам с побеждённым хрипом.
Никто не говорит. Потрясённое смирение среди ярости. Они знают, что выбора нет. «Что помешает тебе убить нас в любом случае?» — в конце концов спрашивает Димидий Верекс.
«Вы не слушали, Верекс. Моё слово. У вас есть моё слово. Вы должны мне доверять.» Он присел рядом с Экзесием. Положил бумагу рядом с ним на пол, затем осторожно приподнял его, вложив перо в руку. «Вот сюда, дядюшка. Вот так! Можете проверить, если хотите, если я допустил ошибки, я могу… нет? Вы мне доверяете? Замечательно.» Он смотрел, как Принцепс Военного ведомства подписывает признание, затем выхватил бумагу и вскочил на ноги, позволив мужчине снова упасть на пол. «Кто следующий?»
И они подписывают. Один за другим. Гнев и вызов, и потрясение, и сожаление — в каждом росчерке. Злые люди, видящие, как их власть вырывают. Это, как я быстро понял, самое печальное и самое отрадное зрелище на свете.
Несмотря на это, мой разум наконец начал поспевать за безумием этих событий, и я попытался просчитать их последствия. Гражданская война, которая неизбежно расколет Военное ведомство? Это казалось наиболее вероятным, и, по существу, я подозревал, что сенаторы постепенно приходили к тому же выводу. Видно было, как они переходили от оцепенения к расчёту. Остий прав: они успеют уйти прежде, чем кто-то сможет действовать — изгнанники, но изгнанники, за которыми стоит внушительная преданность. Армии присягают Экзесию не меньше, чем Республике. Они
