заявят, что действовали во благо Катена, или, быть может, отрекутся и скажут, что подписали под принуждением. Не всё для них потеряно.
Кровь отхлынула от пальцев — так крепко я сжал кулаки. Я получаю имена, но не обязательно справедливость. Эти люди убили моих друзей. Они убили тысячи. Это вскоре станет известно всем.
И, чёрт возьми, всё ещё есть шанс, что они выйдут сухими из воды.
Квискель — последний. Он подписал с брезгливым росчерком и вдавил кольцо в воск; Остий осмотрел подпись и рассеянно кивнул, словно держал в руках не документ, способный разорвать Катенскую Республику на куски.
«Очень хорошо. Очень хорошо. Благодарю», — сказал он, подув на чернила, чтобы те просохли. «Думаю… да! Думаю, это всё, с моей стороны.» Он повернулся ко мне. «Они все ваши, мой мальчик.»
Воцарилась тишина, когда он отступил назад. Сенаторы повернулись ко мне, озадаченные. Не понимающие.
Я понял.
Пауза затянулась, неуверенность сенаторов выражалась в переминании с ноги на ногу и тревожных взглядах. Похищенная Воля внутри меня гудела. Они полностью в моей власти. Они жалки и опасны, и они, безусловно, заслуживают смерти за признанные преступления. Моя ненависть закипала. Ярость дрожала.
И всё же сквозь неё звучал голос отца. Способность защищать — высшая ответственность.
Остий хочет, чтобы я убил их. Уже это говорило мне, что не стоит.
Ярость никуда не делась, но я загнал её вглубь, заковал в каком-то тёмном и глубоком месте. Как всегда. Заставил себя думать. Эти люди — пленники. Это потребует огромного умственного напряжения, но я мог удерживать их Волю, пока она не была бы отнята. Передать их признание Кварту Коренису и, возможно, Ульцискору, которые между собой знали бы, кому доверять. Можно было бы заключить соглашение между незамешанными Квартами Военного ведомства и остальным Сенатом. А затем, чтобы запечатать этот союз и доказать всем, что гниль в Республике выкорчевана, этих людей, несомненно, отправили бы к Сапперам.
Много если. Много того, что должно сложиться верно. Много доверия к другим.
Но это всё же могло завершиться миром, в котором ужасы войны с применением Воли никогда не стали бы реальностью, а худшие из тех, кто мог её развязать, были бы убраны.
«Нам нужен способ связать их». Я выдохнул это. Выпустил вместе с яростью. «До суда.»
Остий нахмурился. Растерявшись. Затем повернулся к сенаторам. «Господа, я был невежлив. Позвольте представить вам человека, которого вы знаете как Секста Виса Телимуса — или Катеникуса, если вам ближе старина. Хотя его настоящее имя — Диаго, сын Кристоваля. Принц Сууса. Полагаю, некоторые из вас повесили его родителей и сестру?»
Слова потрясли меня не меньше, чем командование Военного ведомства. Казалось, меня ударили кулаком.
«Но не его младшую сестру. Она утонула, пытаясь бежать от ваших людей, насколько я понимаю.»
У меня перехватило дыхание. Остий раздувал мой гнев. Колол и щипал все болезненные воспоминания. Знание должно было помочь. Оно не помогало.
В арке послышалось внезапное движение — мягкий стук когтей по камню — и Диаго, без всякой подсказки, словно чуя, что я переживаю, словно понимая, что скрываться более незачем, вышел из тени. Взгляд прикован к внезапно замершим, затаившим дыхание сенаторам, которые осознавали его огромную фигуру. Он остановился между нами и ими. Губы медленно изогнулись, обнажая острые, покрытые слюной белоснежные клыки. Ни звука. Отчего-то это делало всё происходящее ещё более угрожающим.
Я собрался с силами, благодарный за краткое отвлечение, которое устроил алупи. Придал лицу суровое выражение и медленно убрал металлические треугольники с лица. Я не отвёл взгляда от сенаторов, когда те оторвались от Диаго и уставились на меня.
«Скажите мне, почему вы вторглись в Суус.» Мой голос прокатился по залу, хотя я обращался в основном к Экзесию. Сильнее и властнее, чем должен был; все мужчины отшатнулись назад, и даже Остий вздрогнул. «Скажите мне, почему вы убили мою семью.»
Экзесий привстал. Сейчас в нём было столько же любопытства, сколько боли. «Вы не знаете?» Он взглянул на Остия.
«Боги. Вот о чём всё это? Вините отца», — пробормотал Верекс, снова настороженно косясь на Диаго. «Он потянул за нити, которые лучше было оставить в покое».
Мой металлический осколок вонзился ему в плечо, и он взвыл от боли.
Я вырвал его и завис перед его лицом. Красные капли падали. Среди собравшихся сенаторов раздались тихие возмущённые вздохи. Остий наблюдал с восторгом.
— Он узнал о Катаклизмах. — На этот раз говорил Экзесий — усталым, тихим голосом. — Узнал и не поверил. Потому велел людям разузнать больше. И хотя круг его доверенных лиц был мучительно мал, он всё же доверился слишком многим.
— Кто? — Шёпотом. Надломленно. Это был не мой голос. — Кто предал его?
— Наши шпионские мастера ревниво хранят свои тайны. Я не знаю имени. — Экзесий осторожен. Он видит, как хрупко моё владение собственным гневом. — Но дело было не только в его знании. Нас предупредили, что он обнаружил оружие. Нечто такое, что даже Республика не смогла бы остановить. Поэтому мы действовали. — Его взгляд буравит мой. По-прежнему острый — за всей этой кровью и болью. — Хотя ты наверняка знал эту часть, Катеникус. Судя по навмахии.
Я не развеиваю его циничное и ложное предположение. Теперь мне понятно, как Эстеван, вероятно, сделал то, что сделал. Но мысли мои уже движутся к чему-то куда более важному для меня. — Зачем убивать мою семью?
Экзесий морщится. Колеблется, но, увидев моё выражение лица, понимает: я приму только правду. — Люди иногда поверяют тайны тем, кому доверяют, но по-настоящему открывают душу лишь тем, кого любят, — произносит он тихо.
Я закрываю глаза. Убиты, потому что Иерархия опасалась: отец мог что-то им рассказать. Я ему верю. Не то чтобы отец когда-либо использовал такое оружие. Не то чтобы хоть на мгновение задумался о том, чего эти люди от него ждали.
Но я всегда недоумевал — почему Иерархия так жестоко обходится с Правом рождения. Теперь понимаю.
Я поворачиваюсь к Квисселю. Между нами по-прежнему стоит жутко молчащий, исходящий слюной Диаго. — И именно за этим ты охотился на Соливагусе. — Я говорю это с тихой уверенностью, подпитанной разговором, который подслушал между Остием и Релуцией в эту же ночь год назад. — Ты думал, что оружие там. Что Религия его ищет или уже нашла. Потому и был готов убивать детей? Убить собственного сына?
Он смотрит в ответ каменным взглядом. Молчит.
—
