зажег две масляные лампы и эхо-фонарь над рабочим столом, потому что для предстоящей работы требовалось хорошее освещение. Рана, оставленная эхо-дубинкой, была не просто ушибом, а комбинированным поражением — механическим и эфирным одновременно, и обрабатывать ее следовало соответственно.
— Снимай куртку, — сказал я, доставая из шкафа медицинский саквояж. — И водолазку тоже, если хочешь, чтобы я добрался до раны, а не бинтовал одежду поверх отека.
— Ты всегда так галантен с женщинами? — Серафина попыталась усмехнуться, но вышло кривовато. Боль явно накатывала волнами, и в промежутках между ними она еще могла шутить, но эти промежутки становились все короче.
— Только с теми, кто получает эхо-дубинкой по предплечью, прикрывая мне спину, — ответил я, раскладывая инструменты на журнальном столике. Спиртовая настойка календулы, бинты, эластичная повязка, баночка с заживляющей мазью на основе эфирной взвеси — мой стандартный набор, собранный за годы практики и пополнявшийся после каждого дела, которое заканчивалось травмами. Серафина стянула куртку здоровой рукой, потом, поморщившись, через голову — водолазку, и осталась в тонкой нижней сорочке, которая мало что скрывала, но в данных обстоятельствах это волновало меня меньше всего. Левое предплечье распухло и приобрело неприятный багрово-синюшный оттенок, а в центре припухлости виднелся характерный след от контакта с эхо-дубинкой — ожог, расходящийся концентрическими кругами, словно рябь на воде.
— Задета надкостница, — констатировал я, осторожно ощупывая края раны. — Но кость цела. Трещины нет, иначе ты бы уже потеряла сознание от боли. Будет синяк размером с хороший баклажан, жить будешь.
— Утешил, — она зашипела, когда я начал обрабатывать ожог спиртовой настойкой. — Твое «жить будешь» звучит как приговор.
— Это профессиональная деформация, — я продолжал работать, стараясь, чтобы движения были точными и быстрыми. Чем дольше возишься с раной, тем больше пациент страдает, а я не видел смысла в лишних страданиях, даже если пациент — Серафина, которая в прошлом месяце назвала меня «эмоционально неполноценным занудой с тростью» и была не так уж далека от истины. — Мой наставник говорил: «Хороший лекарь обещает жизнь, но не обещает, что она будет легкой». В этом была его философия.
Я наложил мазь, зафиксировал предплечье эластичной повязкой и закрепил руку на косыночной перевязи — временная мера до завтрашнего визита к подпольному лекарю, который принимал пациентов в подвале лавки древностей на улице Сломанных Камертонов и не задавал вопросов о происхождении ран при условии двойной оплаты. Серафина откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и несколько минут молчала, прислушиваясь к тому, как боль постепенно отступает под действием мази. Я тем временем убрал саквояж, заварил чай — две чашки «серебряного листа», который я берег для особых случаев, — и поставил одну на столик рядом с ней.
— За мной охотилась Инквизиция, — произнесла она вдруг, не открывая глаз. Ее голос звучал глухо, словно она говорила сквозь толщу воды, и обращалась не столько ко мне, сколько к собственным воспоминаниям, которые всплыли на поверхность и теперь отказывались уходить. — Когда мне было десять лет.
Я не перебивал. Я знал, что такое воспоминания, которые давят на грудную клетку и мешают дышать, и знал, что иногда единственный способ избавиться от них — это дать им выйти наружу, облечь в слова и выпустить в мир, где они потеряют часть своей удушающей силы. Я сел в кресло напротив, взял свою чашку и стал ждать. За окнами шумел ветер, и этот шум смешивался с тихим потрескиванием масляных ламп, создавая уютный звуковой фон, который, как я надеялся, поможет ей говорить.
— Моя семья жила в Нижнем городе, — она открыла глаза и уставилась в потолок, но взгляд ее был направлен куда-то гораздо дальше, за пределы комнаты, за пределы этого дома и этого города. — Отец был ремесленником, делал эхо-схемы для бытовых приборов — ничего запрещенного, просто стандартные резонансные контуры для фонарей и кухонных плит. Мать держала лавку. У меня был младший брат, Маркус, на три года младше. Обычная семья. Обычная жизнь. А потом у меня начали проявляться искры.
Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой, пропитанной старой обидой, которая, сколько ее ни хорони, все равно прорастает наружу при первой возможности.
— Сначала это были мелочи. Я злилась — и билась посуда. Радовалась — и эхо-фонари начинали светить ярче. Родители думали, что это случайность. Потом, когда мне исполнилось десять, во время праздника Единения, когда мы пошли в храм на общую службу, я не сдержалась. Хор запел гимн, и что-то во мне отозвалось — неправильно, диссонансно. Вспышка вышла такой силы, что погасли все лампады в храме и лопнул резонатор у главного Гармонизатора. Меня схватили прямо там, на ступенях алтаря. Кричали: «Искаженная!», «Диссонанс!», «Очистить!». Отец попытался меня защитить, — ее голос дрогнул, но она справилась с собой быстрее, чем я ожидал, и продолжила почти ровно. — Его убили на месте. Мать — через минуту, когда она бросилась к нему. Брата затоптали в давке. Меня спасла женщина из «Шепота Искр», которая была в храме под видом прихожанки. Она вытащила меня, спрятала, а потом воспитала. С тех пор я в «Шепоте». С тех пор я знаю, что система, которая твердит о гармонии, убивает всех, кто звучит иначе.
Она замолчала. Тишина в комнате стала плотной, осязаемой, как воздух перед грозой. Я смотрел на Серафину и видел не ту нахальную, огненную женщину, которая врывалась в мой офис без стука и угрожала поджогами, а десятилетнюю девочку, стоящую на ступенях храма над телами своих родителей. Картинка сложилась до боли отчетливо, и я понял, почему она так отчаянно, так яростно боролась с системой — она не знала другого способа выжить и не забыть. И теперь, когда она призналась, что состоит в подпольной организации «Шепот искр», все встало на свои места. И ее чрезмерная осведомленность. И материальное обеспечение, и странные информаторы, которые в большинстве своем вращались в политических кругах. Тогда, как консультанту больше нужны осведомители из криминального мира. Тем ценнее было ее откровение.
— Мне было двенадцать, когда я впервые убил, — сказал я, и эти слова вышли сами собой, без подготовки, без той обычной задержки, с которой я процеживал каждую фразу, прежде чем выпустить ее наружу. Возможно, тишина требовала честности, а возможно, я просто устал носить маску, которую носил даже перед ней.
Серафина повернула голову и посмотрела на меня. В ее глазах читалось не удивление — она знала, что я
