моста и улиц с обеих сторон. Я погружал ноги на десять секунд — кожа покалывала, потом зудела, потом жгло, пока я больше не мог терпеть. Выбирался на берег и тревожно оттирал её. Плоть оставалась нетронутой.
Тогда я попробовал снова. И ещё раз. Каждый раз чуть дольше.
[]На следующий день я сделал три надреза на руке и, шипя сквозь стиснутые зубы, раздвинул раны ножом и втолкнул тонкие как бритва Витаэрии под кожу. Как только лезвие вышло, плоть натянулась. Не зажила, но запечаталась. Диски образовали неудобные, заметные бугры вдоль руки, однако больше им уже не грозило выпасть.
В ту ночь у реки я начал погружаться.
Минута. Потом три. Потом пять. Кожа горела огнём, грудь казалась готовой разорваться, и я знал, что должен изо всех сил рваться к поверхности, — но удерживал себя неподвижным. Ждал, когда зрение начнёт расплываться, мысли — блуждать, когда навалится это неестественное спокойствие. Но Витаэрии, зарытые в моей руке, делали своё дело. Тело и разум кричали мне, что нужно остановить это, — но дышать мне было не нужно. Всё было именно так, как говорил Каэрор, что казалось уже целой жизнью назад.
На следующий день я пробыл под водой десять минут. На следующий — пятнадцать. Возможно, всё будет иначе, когда меня будет швырять нескончаемое давление отравленной воды, но проверить это было никак нельзя.
К концу ещё одной недели я понял: у меня больше не осталось достаточно отговорок, чтобы откладывать то, что мне необходимо сделать.
Я стою на вершине лестницы, ведущей вниз в огромный подземный грот, и слежу взглядом за светящейся зелёной водой, что низвергается из тьмы сверху и с грохотом несётся по каналу в даль. Всё остальное неподвижно. Туманы сегодня особенно густые — едкие и острые в лёгких. Но останавливаюсь я не из-за них. Не поэтому я не могу заставить себя спуститься.
В последний раз подобный страх перед предстоящим делом я испытывал, когда бежал через Лабиринт и оказался здесь.
Наконец я двигаюсь вперёд. Иду вдоль канала, перебираясь через небольшие мостики, к самому концу — туда, где из-под невозможно огромных обломков разбитого камня торчат искорёженные ржавые конструкции. Смотрю в пустоту, в которую уходит поток воды. Отверстие шириной в несколько футов, но вода свободно хлещет в него. По крайней мере дальше, внутри, оно не должно значительно сужаться.
Некоторое время я гляжу на воду, думая о другом. Едкая вонь, ядовитая зелень этой воды — совсем не похоже на ту ночь у Сууса.
Я всё ещё слышу голос сестры.
«Я не хочу.» Едва слышно. Протест ребёнка, который знает, что выбора у него нет. «Я боюсь.»
«Я бы не просил, если бы не был уверен.» Ложь. «Мы справимся.» Ложь. «Ты мне доверяешь?»
Последнее, что я ей говорю.
Я сижу. Потерявшись в воспоминании. Гляжу в темноту несколько минут. Боль от потери семьи и дома превратилась в старую ноющую рану, а не в открытую язву, какой была прежде. Горе никуда не уходит, но в какой-то момент оно становится воспоминанием, а не поглощающей тебя бездной. Возвращение в Суус и время исцелили эту рану — настолько, насколько это вообще возможно.
Я вытащил её на берег. Волосы разметались, призрачные, пока она не вышла из воды. Глаза открыты, грудь неподвижна. Я пытался вдохнуть в неё жизнь, как меня учили. Волны набегали, шипели и скользили взад-вперёд по песку, оставляя за собой хлопья умирающей пены — они касались нас и отступали. Я пытался пять минут. Десять. Плача. Встал, собираясь уйти, — и рухнул на колени, начав снова, не веря, что она умерла. Я не знал, что ещё делать.
Горло сжимается. Ей сейчас было бы шестнадцать.
— Не делай этого, Сиамун.
Голос Нетикрет разносится над водой справа. Плечи мои деревенеют — я оборачиваюсь. Она в ста футах. Одна.
— Я должен.
— Там тебя ничего не ждёт. — Она идёт ко мне, но медленно. Руки вытянуты, ладони смотрят вниз. Словно успокаивает испуганное животное. Она поняла, что я задумал, — пусть и не знает зачем. — Останься.
— Откуда ты знала, что я здесь?
— Кия сказала, что ты сразился с Надзирателем. Убил его в Инфернисе. — Она бросает взгляд в темноту, будто может разглядеть место, где это произошло. — Номарх видел твои Витаэрии. Он следил за рекой. Но я знала, что ты додумаешься вот до этого. И сама в последнюю неделю часто бывала здесь, — добавляет она с горькой усмешкой, останавливаясь. Осторожно, в пятидесяти футах. Не хочет спугнуть.
— Ахмосе мёртв.
— Знаю. Слышала. — В этом признании — что-то похожее на сожаление. — Он сам принял решение.
— За него его приняли.
Она кивает. Меланхоличное движение. — Все мы однажды просыпаемся в последний раз, Сиамун.
Тишина — мы поминаем Ахмосе. Потом Нетикрет выдыхает. — Кия — моя дочь.
Лишь шум воды в течение нескольких секунд. Я, пожалуй, подозревал это. Это было единственным, что имело смысл. — Ты не можешь спасти её, Нетикрет. — Не самый сочувственный ответ, но она должна это услышать. — Как давно?
— Двадцать лет.
Вэк. — Ты должна понять, что то, чего ты хочешь, невозможно.
Она снова кивает. Так медленно, словно это физически причиняет ей боль. — Знаешь, Сиамун. Я думала, что ты послан мне с какой-то целью. Последний дар, чтобы я наконец могла завершить своё дело и вернуть её. Я была так уверена. — Она тихо смеётся. Горько и с сожалением. — Но теперь я понимаю: задача была твоей, а я — даром. Поэтому останься. Останься, и клянусь тебе, я помогу — потому что мне нужно знать зачем.
Она делает ещё один шаг вперёд. Ещё один. Может, она говорит правду. Но, возможно, она просто намерена защитить свою новообретённую анонимность — убедиться, что я по-прежнему могу являться к Номарху каждый месяц. — Не подходи ближе, Нетикрет. — Я стою в воде. По колено. Яды раздирают плоть.
— Хорошо. — Она останавливается.
Я закрываю глаза. Даже после всего этого, я могу воспользоваться её помощью — если она искренна. Захожу глубже. — Жди меня здесь, когда я вернусь.
— Откуда я узнаю, когда это будет?
Я мрачно улыбаюсь, стискивая зубы сквозь жгучую боль, что полосует каждый дюйм кожи от живота вниз. — Ты чертовски узнаешь.
Разворачиваюсь. Хватаюсь руками за верхний край отверстия
