из этих колодцев последние несколько месяцев.
Потом согнулся пополам и вырвал скудное содержимое желудка на грязный пол.
Желчь стекла в ближайший из зелёных каналов. Полы здесь были чуть наклонены в их сторону, понял я. Чтобы свести к минимуму риск загрязнить «чистую» воду, надо полагать.
Я сплюнул и вытер рот. — Сколько ещё таких иунктий, как ты, здесь внизу?
— Мне одной поручена эта комната.
— Других Надзирателей нет? Охраны?
— Нет.
Я огляделся. — Где выход? — Сам не собирался им пользоваться, но хорошо бы знать.
— Вход запечатан.
— Запечатан? — Сердце сжалось от нового приступа тревоги. — Когда?
«Шестьсот тридцать три года назад».
Несколько секунд я молчу. Закрываю глаза, пытаясь совладать с ужасом.
— Чёртовы боги, — шепчу я.
Я задаю ещё вопросы, но почти не получаю ответов, столь же полезных, как уже сказанное. Она уверена, что сточные каналы отсюда ведут наружу и впадают в реку к северу от Дуата; хотя она не может говорить о подробностях, она заверяет меня, что в «первые годы» иунктии, которые больше не могли выполнять свои задачи, избавлялись от них именно так.
Больше не могли выполнять свои задачи. Меня пробирает дрожь от этой холодной формулировки. Трубы достаточно широки, чтобы вместить тело, даже если из этой информации я не могу понять, полностью ли путь залит водой, или в конце долгое падение на скалы, или ещё что-нибудь полезное. Но это хоть что-то.
Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на вопросах и не замечать содрогающуюся массу вокруг. Никаких стонов боли, никаких звуков вообще — только бульканье воды. Как ни странно, это только ухудшает дело.
Наконец я заканчиваю. Не хочется двигаться дальше, но ещё больше не хочется оставаться. Это место — тёмный, отвратительный горячечный бред.
Я задерживаюсь ещё на мгновение. «Им больно?»
«Не знаю».
Я лишь киваю, хотя она всё равно не видит моей реакции. Я не знаю, чего ещё ожидал.
«Когда я закончу говорить, ты продолжишь исполнять свои обязанности. Ты не сообщишь о моём присутствии и об этих вопросах. Ты забудешь, что я вообще был здесь и что тебя прерывали».
Она стоит несколько мгновений, а затем, убедившись, что я закончил, снова начинает двигаться. Она даже не оглядывается в мою сторону.
Я смотрю ей вслед, потом возвращаю взгляд к судорожному танцу плоти вокруг. Нет никаких шансов, что им не больно. Я мог бы положить конец их мучениям. Боги, я бы и сам не отказался от нескольких таких ошейников, даже если цепи, которыми они скованы, почти наверняка рассыплются в прах.
Но я, скорее всего, поднял бы тревогу. Не говоря уже о том, что, насколько я знаю, вмешательство могло бы отрезать весь город от водоснабжения.
Я медленно иду вдоль одного из зелёных каналов, по-прежнему внимательно вглядываясь в темноту впереди — невзирая на слова Надзирателя о том, что здесь она работает одна. И всё же — ничего.
Почти через десять минут я вижу дальнюю стену. Вижу тёмные отверстия, в которых исчезает ядовитая вода. Освещённые белым светом каналы сюда не доходят — они лишь стекают в небольшие лужи, у которых, судя по всему, есть какой-то дренаж в основании.
Я не смотрю слишком пристально. В какой-то момент ужас берёт верх даже над болезненным любопытством.
На этот раз труднее шагать в обжигающую воду. Зная, что это такое. Зная, что будет дальше.
Но у меня нет выбора, и я делаю шаг.
Боль нарастает. Обвивает меня пальцами, сжимает мышцы, перехватывает дыхание.
И я снова погружаюсь в её жестокость.
OceanofPDF.com
LXII
НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Я ИЗМОТАН В ТУСКЛОМ, ТУМАННОМ предрассветном холоде, кожа странно зудит, словно я спал на крапиве, но это не имеет значения рядом с пульсом, отзывающимся в глубине моего сознания. Примерно в миле к югу, теперь. Слабое, но устойчивое присутствие.
Когда мы сворачиваем лагерь, я чувствую себя лучше, чем за долгое, долгое время.
— Ты, похоже, в хорошем настроении. — Лир делает это замечание, пока мы продолжаем путь на восток. Друид не подал никакого вида, что знал о моём отсутствии прошлой ночью. И, к сожалению, не пожелал сказать ни слова о том, чего мне следует ожидать сегодня.
— Я жду не дождусь, когда всё это закончится.
— Хм. Не торопись с готовностью принять это испытание. — В его тоне звучала лёгкая тревожная серьёзность.
— Потому что это опасно?
— Любое испытание, которое имеет значение, опасно. — Он помолчал. — А это имеет очень большое значение, Деаглан.
Его губы резко сжались, словно он остался недоволен собой, и я понял, что больше он ничего не скажет.
Мы шли два часа. Впереди занималась заря. Туман рассеялся, и слабое зимнее солнце делало всё возможное, чтобы согреть наши лица. Рядом с нами вилась небольшая река. Воздух был свеж, и по вересковым пустошам пробегала дрожь от прикосновения ледяного утреннего ветра.
Несмотря на неуверенность перед сегодняшним днём, тревогу о войне и отчаянное желание воссоединиться с друзьями — я обнаружил, что нахожу в этом путешествии какое-то умиротворение. Отчасти этому способствовал пульс отца, следовавший за нами, всегда в пределах досягаемости, успокаивая меня. А отчасти — само путешествие. Красота этих земель отличалась от золотого тепла Суус. Быть может, менее радостная, зато более спокойная. Глубокая. Одно только хождение по этим тропам, казалось, успокаивало сердце и разум и превращало всё, к чему я шагал этим утром, лишь в ещё одно препятствие, которое нужно преодолеть, а не в нечто пугающее.
Я мог бы жить здесь, осознал я. Жить здесь и считать это своим домом, и я был бы счастлив.
В конце концов мы вышли на заросшую дорогу, давно пришедшую в негодность, и начали следовать по ней. Около полудня я заметил у дороги невысокую каменную колонну, полуразрушенную и поросшую лишайником. Я нахмурился, когда мы подошли ближе, затем остановился и стёр с её поверхности налипший мусор.
— Таких здесь несколько вдоль этого пути, — равнодушно заметил Лир.
— Это верстовой столб. — В Катене такие стоят вдоль многих внешних дорог. Этот, однако, был надписан на ветусианском. — Семь миль до… Лапидес Анимарум?
— Ты умеешь читать на этом языке? — В его голосе появился интерес.
— Немного. — Я стёр ещё немного накопившейся грязи, но больше почти ничего не осталось. — Лапидес Анимарум. Другое название Форнакса?
