Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

Вся моя накопившаяся за утро ярость, смущение и желание провалиться сквозь землю сконцентрировались в одной тихой, но исполненной бездонной глубины фразе. Я медленно, очень чётко, артикулируя губами так, чтобы прочитать было можно даже с Луны, беззвучно произнёс, глядя ему прямо в глаза:

— Иди на хуй.

Громир прочитал мгновенно. Его ухмылка стала ещё шире, он радостно затряс поднятыми большими пальцами, как будто я только что не послал его, а провозгласил тост за нашу дружбу. Затем он сделал вид, что ловит невидимый микрофон, поднёс кулак ко рту и беззвучно, но очень выразительно изобразил, как кто-то ведёт репортаж с места невероятных событий, кивая в сторону Кати.

Профессор Торрен в это время монотонно бубнил что-то о фундаментальных различиях между руническими и вербальными инвокациями, полностью игнорируя тот факт, что фундаментальные различия между старой и новой Катей Волковой потрясали аудиторию куда сильнее.

А Катя, тем временем, аккуратно вывела на полях своего конспекта изящную завитушку и тихо, так, чтобы слышал только я, прошептала:

— Не обращай на них внимания. Они просто не понимают, как это — по-настоящему заботиться о ком-то.

И её колено под столом слегка коснулось моего. Случайно. Наверное.

2 декабря. Перемена

Звонок, возвещающий конец пары, прозвучал как спасительная амнистия. Аудитория взорвалась шумом — шелестом страниц, скрипом стульев, приглушёнными, полными недоумения разговорами. Я начал судорожно скидывать книги в сумку, чувствуя, как взгляд Кати буквально пригвождает меня к месту.

— Успел всё переписать? — её голос был ласковым, медовым, но в нём чувствовалась та же стальная, привычная забота, просто обёрнутая в бархат.

— Ах. Да, — пробормотал я, не глядя на неё, пытаясь поймать наконец-то пряжку на ремне сумки. Мой взгляд, против моей воли, снова скользнул в сторону того глубокого выреза на её рубашке. Синее кружево лифчика, контрастирующее с белизной кожи, казалось, пульсировало в такт её дыханию.

Соберись, Роб. У тебя просто давно не было. Голова после вчерашнего. Успокойся, Роберт, — пытался я себя уговорить, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я и не думал, что Катюха такая… выпуклая. В прямом смысле.

— Тебе помочь с другими предметами? — она наклонилась ближе, и аромат её духов снова ударил в голову. — Я очень сильно переживаю. Боюсь. Сможешь ли ты сдать.

— Буду благодарен, — выдавил я, наконец-то застегнув проклятую сумку и отчаянно пытаясь отвести глаза куда угодно, только не туда.

И тут рядом кто-то появился. Не шумно, не заметно, просто возникла в пространстве, как тень.

— Кхм. Кхм.

Я обернулся. Рядом стояла Мария. В своей обычной, скромной блузке, аккуратно застёгнутой на все пуговицы, и строгой чёрной юбке ниже колена. Ни намёка на макияж, волосы убраны в тугой, неброский пучок. Но её глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели холодным, сдержанным огнём.

— Роберт, привет, — сказала она ровным, бесстрастным тоном.

— А… привет, — мой голос прозвучал как-то виновато, хотя я не понимал, в чём, собственно, провинился.

— И тебе. Привет, Екатерина, — сухо, почти по-деловому, кивнула она Кате.

— Привет, — ответила Катя, и её голос внезапно снова стал скромным, даже робким. Она слегка отстранилась от меня, будто пойманная на чём-то.

— Ты на пару? У нас же общая. Пошли вместе, — не предложила, а констатировала Мария, её взгляд скользнул по вызывающему наряду Кати и вернулся ко мне.

— Ну… пошли… — я неуверенно перевёл взгляд на Катю. — Кать, идёшь?

— Идёт она, — парировала Мария, прежде чем та успела открыть рот. Её голос стал твёрже. — Просто она же староста. У неё есть ещё иные дела. Важные.

Мария взяла меня за руку выше локтя. Её хватка была нежной, но невероятно цепкой и твёрдой, как стальные тиски. Она сурово, без единой эмоции, посмотрела на Катю. Мне показалось, даже не показалось — я увидел, как её губы беззвучно, но очень отчётливо сложились в короткую, ясную фразу: «Это мой муж».

Катя замерла. На её лице промелькнула смесь растерянности, обиды и того самого старого, холодного высокомерия, которое на мгновение пробилось сквозь новый образ. Но она ничего не сказала, лишь слегка кивнула.

И вот я уже был выведен, почти вытащен из аудитории. Мария не шла — она вела, решительно и без пререканий. Следом, как два верных, но крайне развлекающихся пса, вышли Громир и Зигги. А за ними хлынула толпа остальных студентов, в воздухе витал шепоток и подавленные хихиканья.

— Маш, куда ты меня всё тащишь? — наконец выдохнул я, когда мы свернули в сравнительно пустой коридор.

Она остановилась, развернулась ко мне. Её лицо было серьёзным.

— Роберт, что происходит? — спросила она прямо, её глаза искали ответ в моих.

— В смысле?

— Я спрашиваю. Что происходит? Почему ты мне не пишешь? — она сделала паузу. — А Лане?

Я потупился.

— Понимаешь ли… — начал я беспомощно.

— Всё я понимаю, — она резко перебила, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, сдерживаемая дрожь. — Не забывай правила. Всё. Пошли.

— Маш, что на тебя нашло? — удивился я и, пытаясь сбить напряжение, слегка, неуверенно улыбнулся.

— Ничего, — ответила она, но её щёки слегка порозовели от скрытой злости. — Стоит отвлечься, как ты забываешь, что ты мой будущий муж. — Она произнесла это не как романтическое признание, а как суровый, напоминающий о долге факт. — До меня дошли слухи, что ты ходил в бар вчера.

— Да. Так и есть, — честно признался я, пожимая плечами.

В этот момент я мельком обернулся. Громир и Зигги шли в десяти шагах сзади, сохраняя почтительную дистанцию, но их лица были искажены самыми идиотскими, довольными ухмылками. Громир, увидев мой взгляд, сделал вид, что вытирает невидимую слезу умиления, а Зигги просто покачивал головой, будто наблюдая за самым увлекательным спектаклем в своей жизни.

Мария, заметив мой взгляд, лишь сильнее сжала мою руку и потянула за собой дальше, вглубь коридоров академии, прочь от Кати, от перешёптывающихся студентов, в свою версию реальности, где были только правила, долг и тихий, но неумолимый гнев будущей жены.

Мария остановилась резко, как вкопанная, в небольшой нише у окна, куда почти не доносился гул коридора. Она развернулась ко мне, её лицо было серьёзным, а в глазах горел тот самый холодный, собственнический огонь.

—