Когда-то я не могла и мечтать оказаться в летнем дворце.
Легкая ткань рубинового платья струится по изгибам тела. Поправляю свободной рукой косы с вплетенными в них алыми лентами, наслаждаясь музыкой. Сидящая девушка за клавикордом наверняка обучалась у Ландау. Милейшая женщина.Наследник престола, Виндей Волган Воронцов, в прекрасном расположении духа. Никогда не крутящийся под ногами отца, мужчина уделяет внимание каждому гостю званного ужина. Принц внимает каждому слову, будто ему действительно доставляет удовольствие слушать нескончаемый поток болтовни, сплетен и жалоб. Камзол, глубокого изумрудного цвета, богато отделан золотой вышивкой, подчеркивает насыщенный цвет глаз. Как у его отца.
– О, ваш супруг настоящее дарование.
С очаровательной улыбкой проговаривает Виндей, поправляя волосы цвета пшеницы. Подавляю смешок и кротко улыбаюсь, глядя на Амура, беседующего с Волганом. Царь восседает на массивном золотом троне в одном из лучших парадных костюмов цвета заварного крема. Амур стоит рядом, мягко улыбаясь. Смоляные волосы едва достигают ушей, а по бокам подстрижены короче, на манер южан. Камзол цвета ночного неба, иссиня-черный, выделяет его среди снующих мимо слуг и гостей военных в алых костюмах и членов Совета, пёстрых, как птички.Руки Разумовского, облачённые в кожаные перчатки, скрещены на груди. На боку в ножнах болтается меч. Подарок царя. Рукоятка сияет, когда свет попадает на россыпь камней. Оружие выглядит предметом искусства, но никак не смертоносно.
– Он не мой супруг, царевич. – кратко отзываюсь я, разглядывая Виндея из-под полуопущенных ресниц. Глядеть на царевича прямо запрещает этикет.
– Он многое упускает. – едва заметно улыбается наследник престола, протягивая хрустальный фужер с вином.
Амур никогда ничего не упускает.
Чувствую обжигающий спину взгляд Разумовского, отвлекшегося от беседы с царем, едва мои рука касаются холодного стекла, предложенного Виндеем. Непроизвольно разжимаю пальцы. Бокал разбивается о мраморный пол с оглушающим треском. Алая лужа растекается по камню, собираясь в швах между плитками.
Словно кровь.
Оркестр замолкает и все взгляды гостей обращены на меня. Кто-то глядит с насмешкой, интересом, другие не скрывают неприязни.
Я лишняя. Мне нет места в этом мире, если оно не подле Амура.
Глава 9. Прелюбопытнейшее предложение. Нева.
Буравлю взглядом бревенчатые стены тесной каморки, не веря собственным глазам.
Я на свободе.
Осознать то, что было так варварски у меня отобрано, оказывается гораздо труднее, чем можно предположить.
Череда темниц, что становились для нас местом очередной передержки, не отпускают мое сознание. Годами мы гнили в подземельях, когда обычная жизнь, не замечая нашего отсутствия, протекала в паре косых саженях над нашими головами. С годами мой мир принял форму сырого подземелья, но сейчас все вокруг будто насмешливый сон, что вот-вот оборвется.
От обилия запахов кружится голова. Пусть хибара не отличается изысками и ни капли не походит на княжеское поместье, где выросла, я наконец-то чувствую себя счастливой. Глаза режет от света. Зрение заметно ухудшилось.
Амур, хоть и мародер, но он вытащил нас. Амбициозный наглец.Спустя столько времени он это сделал. Не обладая слепой верой в этого подонка, как Мален, я всё равно продолжала надеяться. У меня не было выбора. Распутин клялся, что Зверь придёт за нами в ближайшую неделю, после ареста. Дни сменяли ночи, и с каждым новым полнолунием имя Разумовского из его уст слышалось всё реже.
Заключение испортило меня. Боюсь, необратимо.
Принципы пошатнулись, мораль прогнила, а вера в лучше улетучилась быстрее хорошего алкоголя.
Первым пропало желание вернуться домой и убедиться, что воспоминания были ложью.
Китмар должен был выжить. Или нет. За годы воспоминания подменялись фантазиями, и я даже не уверена, что помню его лицо, не говоря уже о последней ночи, когда мы видели его живым.
Через несколько месяцев, скрипя сердцем, мне практически удалось пресечь ненависть к Малену Распутину за то, что он разрушил мою жизнь. Тоска пожирала надежду на спасение, а по вине отсутствия возможности прикончить моего милого сердцу друга, пришлось смириться, что теперь он стал мне ближе всех на свете. Проведя столько дней по темницам и пыточным вдвоём, мы научились понимать друг друга без слов. Потом, за ненадобностью, я перестала говорить.
В дверном проеме показывается белокурая голова. Непривычно видеть его при свете. Грубые черты осунувшегося лица Малена Распутина подчеркивает легкая щетина. Заключение заметно состарило его. Теперь он выглядит взрослее Разумовского и скорее походит на младшего брата моего отца. Несмотря на простолюдинскую кровь в его жилах, теперь он мало-мальски похож на аристократа.
Значит ли это, что все дворяне выглядят как измученные пленники?
Я возненавидела его таким, а полюбила круглолицым недотёпой с вилами и сапогами, измазанными в конском дерьме.
– Нева, там Идэр готовит что-то, может, ты хотела бы присоединиться?
Дергаюсь, слыша своё имя. Имя, данное при рождении, потерявшее свой смысл во время многочисленных пыток и избиений.
Мален Распутин, любовь моя, я хочу сварить тебя заживо. Содрать твое лицо и затолкать его поглубже в глотку, отобедать на твоих костях и сбросить останки в канаву.
Кивнув, поднимаюсь на ноги и шагаю к накрытому зеркалу. Восточная девушка суетливо набросила кусок изъеденной молью тряпицы, когда я вошла. Облезлые кончики пальцев цепляются за шерстяные нитки, когда полотно соскальзывает с кованной рамы, обнажая зеркальную поверхность, устланную десятком трещин. Как паутина по углам.
Не только Распутин изменился внешне.
По началу не узнаю себя. Высокая и несуразно исхудавшая за время заключения, я отвратительна. Белые волосы обстрижены коротко и клочьями, от прежних кос остались лишь воспоминания и щетина.
Мален следит за мной, облокотившись на дверной косяк. С грустью смотрит как провожу ладонями по почти лысой макушке и не меняется в лице, когда прохожу мимо. Бесшумно. Как кошка.
Еще слишком рано. Держи себя в руках. Лучшая месть – подготовленная. Нет смысла бросаться на него с кулаками. Так я не смогу его одолеть.
Коридор окутывает полумраком и тело непроизвольно сжимается. Ноги деревенеют. Обхватываю предплечья руками.
Это не темница – без устали твержу себе.
– Княжна, мы можем поговорить?
Дёргаюсь от одного его голоса. Тягучего, словно мёд.
– Я не княжна. – шепчу, двигаясь мимо Распутина. Мален преграждает мне путь, уперевшись рукой в дверной косяк. Кухня близко. Чувствую запах хлеба. Свежего. Живот сводит от голода. Я готова сломать ему обе руки, отделяющие меня от долгожданного обеда, но не двигаюсь. Нельзя расходовать силы понапрасну, когда их и так почти не осталось.
– Госпожа Романова…
Поднимаю подбородок, чтобы видеть его бесстыжие серые глаза. Холодные, как лёд, и теплеющие всякий раз, когда я смотрю в чужое лицо родного человека. Заключение не смогло отнять его красоту. Лишь немного потрепать. Небольшая горбинка на носу и светлая кожа с узором вен. Его могли бы с легкостью принять за аристократа, если бы не полное отсутствие манер и говор деревенщины.И поступки морального урода. Правда, дворянство с лихвой способно перещеголять его.
– Ты сделал все, чтобы лишить меня этого статуса. Поговорить? Нам не о чем беседовать, господин Распутин.
Его плечи опускаются под грузом вины.
Страдай. Мучайся. Сгнивай заживо и сгори дотла в своём миловидном теле.
– Помните ту поляну, заросшую черникой?
Помню.
Каждое мгновение того дня. Каким теплым был июльский ветер, пробиравшийся в косы, заплетенные алыми лентами. Лучи полуденного солнца, скользящие по щекам, пробившись сквозь изумрудные кроны деревьев. Как мы дурачились, валяясь в сочной густой траве и тепло его губ, подаривших мне первый поцелуй.
