class="p1">— Конечно, если пользоваться такими щелочными растворами, — сказал Калеб.
— Нет, благодарю, — хмыкнул Кнут. — Мы уже достаточно попробовали! Чуть кожа не сошла, так ты тер.
— Клин клином вышибают, — ухмыльнулся Калеб. — Но зато ни одна вошь, ни одна блоха не пережила этого, я гарантирую.
Сытые и счастливые, легли они спать. Маттиас лежал с открытыми глазами, представляя себе, как его встретят дома…
Для Кнута эта ночь была тяжелой. На него сильно подействовало перенапряжение, и никто из них почти не спал в эту ночь. По очереди мальчики дежурили около Кнута. На рассвете он уснул, а когда днем солнце стало греть, товарищи устроили для него сидячую кровать на дворе, положив шкуру на старые сани.
Там ему очень понравилось. Он закрыл свои полуслепые глаза, повернул лицо к солнцу и загорал.
Из-за Кнута они задержались в хижине несколько дней. Тащить его с собой дальше было бы непростительной ошибкой. Но у него, как и у остальных, под весенним солнцем загорело лицо, и казалось, что ему постепенно становится лучше.
Маттиас ни разу не обмолвился о том, сколь тяжела для него эта задержка. Он, наоборот, часто садился на сани рядом с Кнутом, и они фантазировали обо всем, что следует предпринять для поправки здоровья Кнута. Никогда Маттиасу не приходила в голову мысль о том, что они могут отправиться дальше без Кнута!
— Ты уже выглядишь намного лучше, — уверял Маттиас своего товарища, и Кнут с этим был согласен. Он чувствовал себя сильнее, последние ночи не кашлял так сильно, а взгляните на руки! Раны почти зарубцевались, он чувствует это.
Калеб слушал их, но ничего не говорил. Только глаза его становились печальными. Он видел, что болезнь усиливается, видел, как лихорадочно краснеют щеки Кнута…
— Я так счастлив, — вздыхал Кнут. — Никогда не думал, что наша мечта сможет стать явью! Почувствуй солнце, Маттиас! Ощущаешь, как оно греет?
И маленький Маттиас радовался вместе с ним.
Так проходили эти солнечные дни в пастушеской хижине. Они не ведали, что наступила и прошла Пасха, да это их и не интересовало.
— Сейчас можем двигаться дальше, — сказал Калеб. — Еще пару дней и ты, Кнут, пойдешь.
— Конечно, — заверил больной.
На следующий день Калеб заметил:
— Ветер подул. Нам надо Кнута увести в помещение.
— Да, ты слышишь, Калеб, как поет ветер в деревьях? Слышишь, как он вздыхает и плачет?
— Ветер всегда издает такие звуки, — подтвердил Калеб.
Солнце еще продолжало светить, поэтому они разрешили Кнуту остаться пока на улице, хорошо укутав его.
— Сквозь горный лес дует мягкий весенний ветер, — сказал он, и ему хотелось чувствовать это дуновение.
И там на улице под горячими лучами солнца Кнут умер.
Когда они пришли, чтобы унести его в хижину, слепые глаза были повернуты к любимому солнцу, на губах играла спокойная улыбка.
Они похоронили его в лесу на небольшой прогалине и поставили на могиле крест.
— Это несправедливо, — плача, сказал Маттиас, — сейчас, когда он был так близок к спасению!
Калеб положил руку на его плечо.
— Кнут никогда не выздоровел бы, Маттиас, — сказал он, и в глазах его была огромная печаль. — Он умирал уже в шахте. Я знал это.
— И все же взял его с собой?
— А ты бы захотел оставить его, если бы знал это?
— Нет. Если бы знал, еще больше старался вытащить его оттуда.
— И я думал так же. Из-за него надо было спешить. И из-за тебя мы должны были бежать оттуда, тебе в шахте делать нечего. И из-за меня тоже, так как я уже вырос и использовать меня на той же работе, что и раньше, нельзя, а отпустить они меня не смели, ведь я мог бы все рассказать. Так что я был уже в опасности. И кроме того, мне так искренне хотелось еще пожить, думаю ты наверняка меня поймешь.
— Да, — подтвердил Маттиас, полузадохнувшись от торжественности момента. — Ты так прекрасен, Калеб.
— И это говоришь ты, мальчуган, — произнес Калеб и убрал руку с его плеча.
Уже на следующий день они покинули пастушью хижину, после того как Маттиас написал письмо и оставил его на столе. Калеб не умел ни читать, ни писать, а в знаниях Маттиаса были пробелы. Ему было только восемь лет, когда учеба была прервана.
«Дорогой господин владелец. Извини нас за то, что съели окорок, за то, что Калеб из муки испек хлеба, но мы должны были сделать это, умирал Кнут. Он скончался на солнце. Мы похоронили его на поляне в лесу, будь так добр, положи цветы на его могилу, может, пастор прочитает над ней молитву. Мы с удовольствием заплатим вам за все, что сделали, адрес моего папы — имение Гростенсхольм, Гростенхольмский уезд, Акерсхюс. Тысяча благодарностей за все, извини.
Маттиас Мейден».
— Хорошо? — спросил он, прочитав написанное им послание.
— Отлично, — воскликнул Калеб. Они убрали в хижине и закрыли дверь, как сумели.
— Я не знаю, где находится Гростенсхольм, — сказал Калеб. — А Акерсхюс расположен недалеко от Осло, не так ли?
— От Кристиании.
— Да, от Кристиании. — Калеб вздохнул. — Мы можем двигаться только наугад. Думаю, что мы должны продолжать идти в том же направлении, в каком начали. По дороге кого-нибудь спросим. Когда-нибудь мы встретим людей.
— Ты не думаешь, что Хаубер и Нермаркен уже идут по нашим следам?
— Нет, мы слишком далеко от шахты. Но они сейчас сильно перепуганы.
Маттиас кивнул. Он ни разу не сказал слово «бедняги». Ни о Хаубере, ни о Нермаркене. Прощения им не будет за то, что сделали они с Кнутом.
Долго шли они по глухим местам, не встретив ни одного дома. Маттиас начал терять мужество. Словно злая сила мешала ему добраться до дома. Препятствия начали встречать его с того дня, когда он проснулся в лодке один, окруженный лишь морем и неизвестностью. Сейчас он был ближе к возвращению домой, как никогда раньше, но они сбились с пути! Может, они шли по пути, уводящему их от Гростенсхольма? Может, они возвращались к шахте и могли встретить Хаубера за любым следующим гребнем холма?
Эта мысль вызывала в нем панику, которая охватила все его существо.
По ночам они прижимались друг к другу в каком-нибудь укрытом месте в лесу, и просыпались, окоченев от холода. Солнце светило не каждый день. Однажды пошел снег, покрыв холмы тонким слоем. И что было странно, вместе со снегом в лес пришла почти пронзительная тишина и пустота. Но в течение дня снег стаял.
Они не знали, что идут вдоль широкой гряды холмов. Здесь они потеряли много дней.
