да советоваться, как быть, коли приключатся невзгоды или попросту понадобится важное дело решить. Но куда как чаще костёр возжигала его супруга – собирала подруг, приносила угощение и питьё да спрашивала, как у кого жизнь складывается: хорош ли урожай, какие сплетни по Яру ползают, довольны ли девки, за кого их родичи замуж сговорили. И как-то всегда выходило, что после таких посиделок проблемы решались сами собою.
– И ты здравствуй, Ирга, – одна за всех ответила Шулла. – Заходи, садись, сказывай, что принесла нам.
О том, что следовало взять с собой рукоделие, рыжуха запамятовала. Да и нечего ей брать было из чужого-то дома. Залава, восседающая одна на большой медвежьей шкуре, не преминула о том сказать вслух:
– А что ей брать-то? Из родного дома ушла к колдуну, своего у неё ничего и нет.
Алое зарево костра облизало Ирге чело. Но прежде, чем она ответила, на Залаву прикрикнула Шулла. На добродушную крольчиху она в тот миг походила всего меньше.
– Твоё дело маленькое! Сиди да помалкивай! – И сразу поменялась в лице, деловито надула румяные щёки, улыбнулась: – Не слушай дурёху, Ирга! Садись подле меня, сказывай. Как жизнь молодая? С кем дружишь, с кем милуешься? Правда ли, что с колдуном живёшь? Уж не женихаетесь ли?
Тогда-то и стало всё ясно. Не для того перестарка приглашали, чтобы поглядеть, хороша ли в рукоделии. И подавно не для того, чтобы дружбу завести. Не с ней. А вот через неё подобраться к колдуну – другое дело. Шулла умна. Если Первак надеялся взять чужака нахрапом, а то и вовсе в драке победить, то жена его подбиралась к Змеелову окольными путями. И так вдруг Ирге горько стало, так безрадостно! И без того она не верила, что вечорки добром кончатся, так или иначе ждала насмешек да уколов, но оказалось, что и на добрый исход надеялась тоже. Ошиблась… А ещё поняла Ирга, что хитреца не перехитрить. Хоть ножом режь, хоть огнём жги, но ей, нахалке и перестарку, яровчанки расскажут не больше, чем чужаку. Ирга проглотила злые слёзы и с усилием улыбнулась.
– Верно говорит Залавушка, нечего мне с собою нести. Все платья да рукоделие я в доме брата оставила. Им с женой мои богатства больше пригодятся. Да и не надобны они. Потому что меня Змеелов с иным приданным взял.
Залава, если уж по правде, девка была пригожая. Крутобёдрая, чернокосая, темноокая, всегда добра да ласкова, всегда приветлива. Оттого, верно, и злилась: к ершистой Ирге, случалось, всё ж сватались, а она всем от ворот поворот давала, а к Залаве – шиш. Только о прошлом годе принёс ей гребень в подарок кузнец Буян, но до того, и то всем известно, пытался водить дружбу с Васильком. Посылал сватов, нет ли – неведомо. Но разошлись без мира, это точно. С тех-то пор Залава Иргу и невзлюбила. Мимо не пройдёт, чтобы не плюнуть ей на подол. И в этот раз тоже влезла.
– Да какое приданное-то у перестарка? Столько годочков без жениха, небось, уже все рубахи погнили да иглы заржавели!
Злость вскипела в животе у Ирги, смешалась с обидой. Оттого было горче, что, несмотря на пересуды, жениха у неё и нынче не было. Окончит Змеелов свою охоту – и поминай как звали. А она, Ирга, останется в Гадючьем яре собирать насмешки да досужие сплетни. Дескать, наигрался заезжий молодец и дёру! Даже колдун с кукушонком не сладил… У Залавы-то плешь на виске заживёт, а Иргин позор лишь умножится.
– Рот прикрой… подруженька, – процедила колдовка. – Не ровен час болячка какая залетит и язык отсохнет.
Случилось ли то по велению рыжухи или само собою, но Залава в самом деле прикусила язык. Да так сильно, что ажно закровило! А Иргу накрыло горячечным задором. И будто бы подталкивал кто-то, шептал на ухо:
«Говори, говори, девка! Всё, что на сердце, выскажи! Пусть знают! Пусть платят!»
Стало быть, Безлюдье повсюду, надо только позвать? Ну так громче, чем нынче, Ирга звать не сможет! Пламя извивалось в колдовском танце, рисуя изломанными тенями по бревенчатым стенам, а Ирга встала подле костра и не то заговорила, не то запела, не то и вовсе заговор начала:
– Долго я терпела, долго не платила вам той же монетой. А и давно стоило бы хорошенько отлупить тех, кто надо мной насмехался!
Страх ожил в каждой яровчанке, что сидела подле костра – в обиженной Залаве, в хитрой Шулле, в Рае, Прасе, Налине и Гае, не рисковавших подать голоса. Страх ожил и вырвался наружу, а тени подхватили его и закружили в хороводе.
Ирга расправила плечи и выпрямила спину, гордо вскинула голову и пошла. Статная, плавная, гибкая, она двигалась подобно зверю, зверем себя и ощутила, выбирающим лакомую добычу среди замерших жирных зайцев.
– Вы меня перестарком величали, кукушонком. Пальцами тыкали и смеялись. В чём я пред вами виновата? Что сиротой осталась? Что спину не гну в поклонах и не терплю жалости? Не тебя ли, Залава, бабка моя, Айра, в малолетстве выхаживала? Не тебя ли от постыдной хвори лечила, когда застудилась?
Залава боялась поднять глаз, но всё одно процедила:
– Я за то Айре белую ленту на палец самолично повязала. А тебе я ничего не должна. Это ты… ты должна мне! Из-за гостя твоего, будь он неладен, Буян с постели встать не может! Того и гляди свадьбы не будет. А всё почему? Да потому что ты влезла, упросила Змеелова в Яре остаться!
Так вот, какая беда приключилась у Клавы и Колыша! Вот почему Иргу разве что не метлой погнали! Видно, не со всех Змееловово заклятье стекает через день, Буяну повезло меньше. Ирга сощурилась:
– Я упреждала тебя. Грозила, что замуж не выйдешь, покуда у меня прощения не попросишь. Так оно и вышло.
– Врёшь ты всё! Нет в тебе колдовской силы, и в бабке твоей не было! Да и… и… – Залава набрала полную грудь воздуха и крикнула: – Да и не бабка она тебе вовсе, ты, кукушкино отродье!
Крик сорвался с губ, оттолкнулся от залитых неверным алым светом стен, полетел по изумрудной темноте Гадючьего яра. Далеко полетел, до самого погоста достал! И там тронул белые ленты на дереве покойной Айры, встрепенул одеяло мягкого мха, разделяющее Людье и Безлюдье. Даже костёр, и тот стал трещать осторожнее в наступившей тишине. А Ирга спокойно и холодно сказала:
– Значит сама напросилась.
И призвала Безлюдье.
Рыжее пламя окрасилось зеленью, взметнуло в небо сноп искр, схожих с
