наш брат раздувается, подобно пузырю, раздувается и вдруг разлетается на куски. Он лопнул, как пузырь, как что-то похожее на пузырь. Когда я снова смог смотреть, то увидел лишь то, что когда-то было Жужем, оно покрывало всю поляну, траву, кусты, деревья…
Рэйара видела слезы братьев и чувствовала, как ее собственные скатываются по щекам. Свэты не плакали при посторонних, их отучали от этого с самого детства, выражать грусть было принято лишь сдержанными словами и молчанием. Перевертыш предпочитала злиться, громить все, что попадет под руку, а не демонстрировать слабость. Общество осудило бы отряд, но сейчас им было все равно.
– Фэ позволил нам посмотреть, чтобы мы не пошли обратно, – выдохнул заклинатель деревьев.
– Я увидел его руку на земле. Все эти рисунки, которыми он гордился, шрамы, про которые он любил рассказывать у костра, – ученик Эйэ снова заменил Нэ, – Я понимаю, что мы поступили неправильно, мы струсили и… Я смог увидеть через Око наших противников и то, что осталось от Жужа и принять решение. Мы сбежали. Наш брат погиб, и мы не смогли бы спаси его даже будь мы самыми искусными из нашей Общины. Мы сбежали, и с каждым часом, проведенным вдали от Мрачного Леса, возвращали все больше и больше своих сил.
На время воцарилось молчание, которое прерывалось лишь мычанием Таэля и словами успокоения его защитника, которые едва ли кто-то понимал. Призыватель не мог произнести ни одного заклинания, только воззвать к помощи старых друзей, однако ни один из них не знал, как помочь своему повелителю избавиться от по-детски простоватого колдовства, склеивающего рот.
У Рэйары не желали заканчиваться слезы, она смахивала их, терла глаза, затем повторяла процедуру снова и снова и не могла остановиться. Наэм почесывал гриву скакуна и со всем сосредоточением выуживал из нее мелкие веточки, кусочки листьев и хвойные иголки, чтобы успокоиться, а Фэ, не моргая, смотрел перед собой. Скорее всего он не видел ничего в том месте, куда был направлен его взгляд, а может, и не думал ни о чем.
Наконец, перевертыш вновь подала голос:
– Но почему Таэль сказал, что я могу быть повинна в том, что случилось с Жужем? – она хотела окончательно разобраться, и, заодно, отвлечься от горя, пусть даже и таким топорным образом.
– Потому, что те, кто помогал неизвестным нам существам в плащах – знакомы нашей семье. Мы узнали бритоголовых женщин из Ордена Посоха. Это они помогали темным силам, думаю, это они пробудили древнюю тьму из артефактов в этом лесу. Возможно кто-то из них и есть отрекшийся, а может, они всего лишь пешки и помощники, однако они помогали нашим врагам. Именно из-за Ордена Посоха Эйэ и запретил нам рассказывать тебе сейчас, пока его нет, – взгляд Фэ лишь на последних словах стал осмысленным и уцепился за сестру.
– Но все мы знаем, что ты ни в чем не виновата. Ты ведь тоже это знаешь, да? – Нэ привстал в седле, – Да, Рэ?
Тело женщины мелко тряслось. Она помнила Орден Посоха и понимала, почему Эйэ боялся. Не зря. Бритоголовые женщины встречались на пути семьи уже дважды. Оба эти раза свэты, прознав про то, что дамы связаны с темными силами и проводят какие-то кровавые ритуалы, должны были убить их, но перевертыш заступилась за противников. Оба раза бритоголовые рассказывали полукровке о своих страданиях, оба раза они умоляли о прощении и оба раза Рэйара сдавалась. Община наказывала ее за слабоволие, Эйэ и Жуж защищали ее перед своими же. Помощь темным заклинательницам не казалась перевертышу чем-то опасным и неправильным до этого момента. До тех пор, пока она не осознала, что ее глупость стала причиной гибели брата.
– Я не могу поверить, что Орден Посоха и впрямь может быть повинен во всем этом… Их заставили! Их обманом вынудили совершать злодеяния, эти женщины… Ты же помнишь их! И я помню их – они не могли никому причинить вреда. Они всего хотели лишь постигать магию наравне с мужчинами, они хотели отвоевать право быть такими же волшебниками, как Эйэ или ты, Фэ. Они говорили, что пользовались силами тьмы и поклонялись темным Богам лишь потому, что светлые не желали помогать магам-женщинам. Они шли к своей мечте и больше ничего. Они не могли сотворить ничего из того, что ты рассказал.
– Они шли к своей цели, Рэ, ты права. Они желали, чтобы миром правили женщины, чтобы власть принадлежала женщинам. Они хотят уничтожить все, что было создано мужчинами-друидами, мужчинами-волшебниками, мужчинами-воинами… Всеми мужчинами. Им нужен свой мир. Именно поэтому они оправились во служение к отрекшимся, или к кому-то еще.
– Но если они служат мужчинам, то это должно противоречить всем их планам и желаниям, разве нет? – не унималась полукровка, – Что-то не сходится в твоем рассказе, или, может, ты просто не все понял. И ты, и Эйэ, вы можете ошибаться.
– Все отрекшиеся были женщинами, Рэ, – тихо возразил Наэм, – Это известно всем.
– Получается, что я виновата? Во всем этом? Это из-за меня женщины Ордена Посоха живы, из-за меня они сумели воплотить в жизнь свои планы. Потому, что я защищала их?! Это я виновата в смерти Жужа?
– Таэль обвинял тебя в этом, а не мы, и слушать его бессмысленно. Если бы он мог, то обвинял бы каждого во всех бедах мира. Особенно в неприятностях, которые случаются с ним. Ты не знала ничего ни про отрекшихся, ни про планы Ордена. Ты стала в их руках слепым оружием для продвижения к цели, они воспользовались твоим доверием и наивностью. Ты же не думаешь, что доверие к людям и желание помогать должны наказываться?
– Это все из-за меня, – тихо повторила женщина. Фэ и Наэм, перебивая друг друга, пытались переубедить ее. Они говорили про коварство женщин Ордена, о выборе Жужа, о судьбе и невозможности знать наперед. Легче от этого не становилось.
Наэм часто вещал о судьбе в похожих ситуациях, он верил, что многое в жизни решает не он сам, а Боги. Верил, что его деяния заранее определены и происходят исключительно так, как должны, следовательно, все его решения нельзя изменить и они не могут быть неверными. Однажды Алорэ в шутку спросил друга у костра, уж не находит ли он таким образом оправдания своим поступкам и не пытается ли заглушить муки совести. Наэм ответил тогда, что никогда не испытывает никаких угрызений, ведь делает лишь
