на виду у всего города и его обитателей, реальных и эфирных».
— Я думаю, здесь есть информация обо всем, — ответил Скит. — Вопрос в том, сможем ли мы ее найти. Я читаю на тартарианском — старом диалекте, не современном, — но мои знания ограничены торговым жаргоном и техническими терминами. Исторические тексты могут быть написаны на высоком стиле, а в нем я плаваю, как камень в молоке.
— Значит, нам нужно найти что-то вроде общего каталога, — я шагнул к массивной арке главного входа, над которой светилась рунная надпись. — Или способ прочитать пластины без знания языка. Тартарианцы наверняка предусмотрели такой вариант для тех, кто не умел читать в конце концов, не все жители были учеными.
Мы вошли в Библиотеку через главный вход — высокую стрельчатую арку, створки которой были распахнуты настежь, словно здание ждало посетителей. Внутри царил все тот же рассеянный свет, пронизывающий каждый уголок Эфир-Града, но здесь он был мягче, теплее и, кажется, даже умнее: он концентрировался вокруг столов и читательских мест, оставляя проходы в приятном полумраке. Воздух пах старым металлом и озоном, а еще странным, почти неуловимым ароматом, который я не мог идентифицировать, но который напомнил мне запах сухих трав, развешанных в кабинете Джиан Вэя. Семь ярусов Библиотеки поднимались вокруг центрального атриума, и каждый ярус был опоясан галереей, с которой свисали гроздья эхо-фонарей, давно погасших, но все еще хранящих остаточный заряд. Стены на всех семи уровнях были заняты стеллажами, а на стеллажах покоились пластины — десятки тысяч, сотни тысяч металлических пластин размером с раскрытую книгу, каждая в своем футляре из матового стекла, предохраняющего «поющий металл» от окисления.
— Я думал, здесь будет пыльно, — заметил я, проводя пальцем по ближайшему стеллажу. Палец остался чистым. — Похоже, система климат-контроля работает до сих пор. Тартарианцы строили на совесть.
— Тартарианцы строили на совесть, — эхом отозвался Скит, но в его голосе слышалась не ирония, а искреннее восхищение. — Если бы современные строители работали так же, Нижний город не рассыпался бы в труху каждые десять лет.
Серафина тем временем подошла к одной из читательских кафедр — изящной конструкции из «поющего металла» и матового стекла, напоминающей пюпитр для нот, только более сложной, с углублением для пластины и рунной панелью управления. Она провела ладонью над панелью, и та отозвалась слабым голубоватым свечением, словно пробуждаясь от долгого сна.
— Здесь есть интерфейс, — произнесла она. — Реагирует на эфирное поле. Если я правильно понимаю, это что-то вроде эхо-проектора — устройства, которое считывает запись с пластины и воспроизводит ее не в виде текста, а в виде образов.
— Именно так Холланд искал Эфир-Град, — вспомнил я. — Через эхо-проекцию. Он настроил устройство на частоту Сердца и увидел город. Если здесь стоит такой же проектор, только более мощный и с доступом ко всей библиотеке... мы сможем увидеть все, что видели тартарианцы. Включая последние дни перед Диссонансом.
— Опасно, — предостерег Скит. — Эхо-проекция — это не кино, парень. Ты не просто смотришь на картинку, ты погружаешься в нее, переживаешь события так, как их переживал тот, кто оставил запись. Если ты увидишь Диссонанс... это может сломать тебя.
— Меня уже пытались сломать, — ответил я, усаживаясь за кафедру. — Инквизиция, Чистильщики, сам Певец, все они пробовали, и, как видите, безуспешно. Кроме того, у нас нет выбора. Если мы не узнаем, как именно Архитекторы заперли души и как это отменить, все, что мы делали до сих пор, было напрасным, а я не для того тащился через Разлом с дырой в плече, чтобы остановиться в двух шагах от разгадки.
Я положил ладони на рунную панель, и она вспыхнула ярким светом, реагируя на мой диссонанс. Эхо-проектор, встроенный в кафедру, ожил: над пластиной, лежащей в углублении, начал формироваться образ — сначала размытый, дрожащий, словно отражение в воде, но постепенно обретающий четкость. Я не выбирал конкретную запись, я просто настроился на частоту, которая звучала громче всего, и проектор послушно выдал самую свежую, самую «громкую» пластину, оставленную кем-то в последние дни.
Образ стабилизировался, и я погрузился в него, как ныряльщик в холодную воду.
Я увидел живой Эфир-Град. Не застывший, не призрачный, не заполненный эхо-тенями, а настоящий, наполненный людьми, движением, звуками, запахами, светом. Улицы, которые мы проходили пустыми, здесь были запружены толпами: мужчины и женщины в ярких, струящихся одеждах, с резонансными украшениями, светящимися в такт дыханию; дети, бегущие за обручами, которые сами катились по мостовой, повинуясь звуковым командам; экипажи без лошадей, парящие над мостовой на эфирных подушках и оставляющие за собой легкий, переливающийся след. Все это пело, не в переносном смысле, а в прямом. Каждый житель, проходя через арку или мост, напевал короткую музыкальную фразу, и фраза эта подхватывалась зданиями, усиливалась, вплеталась в общую симфонию города, которая звучала непрерывно, как дыхание.
— Это прекрасно, — прошептал я, но голос мой прозвучал глухо, словно сквозь толщу воды. — Они не были просто цивилизацией. Они были единым существом — симбиозом людей и города, где каждый голос имел значение.
Видение сменилось. Я увидел зал Совета Архитекторов — огромное помещение, отделанное золотом и «поющим металлом», с высокими сводами и круглым столом, за которым сидели двенадцать человек в белых одеждах. Их лица были торжественными, но в глазах некоторых я заметил что-то, что не вязалось с торжественностью момента: алчность, страх, предвкушение. Во главе стола стоял человек, чье лицо показалось мне смутно знакомым. Я не мог его узнать, но что-то в чертах, в осанке, в том, как он двигался, напоминало мне кого-то из ныне живущих. Первый Архитектор Кассиан, понял я. Тот самый, о ком писал Холланд.
— Братья и сестры, — произнес он, и его голос, усиленный акустикой зала, звучал одновременно и ласково, и властно, как голос отца, который обещает детям подарок, но знает, что подарок этот — отравлен. — Сегодня мы завершаем Великий Труд. Наша цивилизация, наш город, наш народ — все достигло предела. Но мы нашли способ преодолеть его. Обряд Единения, который мы провели в течение последних месяцев, достиг своей кульминации. Сегодня каждый житель Эфир-Града, каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок — все они станут частью великой Гармонии. Они не умрут — они перейдут на новый уровень существования, растворятся в песне, которая будет звучать вечно.
— Вечная жизнь? — спросил кто-то из Архитекторов, и в его голосе слышалось
