Агент, ухмыляясь, ждал ответа. Якш молчал.
Вот тебе и вопрос. Эх, дурак ты дурак! Это тебе казалось, что ты свободен, как птица в небе, что им нечего тебе предложить, что они не найдут способа тебя заставить. У них все нашлось: и что предложить, и чем заставить. Все. Абсолютно все.
Так кого он должен предать: Джеральда, спасшего его народ, или девочку, которую спас он сам?
— Все равно… — обреченно выдохнул Якш. — Не ты, так кто-то другой… раз уж подобные тебе прознали о ней… ей все одно не жить. Вы ведь уже похитили ее? Так какой мне смысл с вами сотрудничать? Разве ей это поможет?
— Для пользы дела открою маленький личный секрет, — ухмыльнулся агент. — Я честолюбив. Поэтому о девчонке твоей пока никто ничего не знает. Она живет, где и жила, я ничего о ней не сообщал. Почему? А вот почему… это я, я и никто другой приведу тебя к своим на веревочке! — с каким-то радостным безумием выдохнул он. — Это меня ты станешь во всем слушаться, меня, и никого другого! — с наслаждением шептал он. — А до тех пор, пока слушаешься, девчонка будет мирно и счастливо жить со своими родителями и никогда-никогда не узнает, что есть на белом свете такие нехорошие злые дяди, как я. Так ты понял меня, Якш, король гномов, борец с олбарийской тиранией?
— Да, я понял тебя, — медленно ответил Якш. — Кстати, честолюбие — страшно вредная для здоровья штука…
И бывший владыка всех гномов нанес быстрый сокрушительный удар в область сердца. «Алмазный кулак». От такого удара даже у гнома сердце лопнуло бы. Но проклятый агент не упал мертвым к его ногам. Изо рта его не хлынула кровь. Он всего лишь отлетел на несколько шагов, хохоча, как безумный, а рука Якша плетью повисла.
Он сломал руку. Сломал. Сломал об эту ничтожную гадину, мерзопакостную пародию на человека. Теперь будет трудней убить его. А это необходимо.
Кроме него, никто не знает… Никто…
Как он докопался, сволочь? Как?!
Боли Якш не чувствовал. Только ледяную ярость и ужас, что эта тварь может сбежать.
— Что, хороша кольчуга? — издевался агент. — Носится как рубашка, а ломает даже мечи. Ваша, между прочим, броня, подгорная. Великого мастера Адельстейна Хонора.
Якш охнул.
Великий мастер Адельстейн Хонор, мастер, придумавший кольчугу, отражавшую назад весь нанесенный удар, кольчугу, и в самом деле почти ничего не весившую, кузнец из кузнецов, Старейшина в зале Совета, Смотритель Западного Сектора, друг… последний друг. Так нелепо, так безвременно погибший.
Так вот чье изделие сломало руку бывшего владыки всех гномов!
Так вот как ты здороваешься со мной из бездны, старый приятель!
Ты на меня за что-то обиделся или… или ценой моей боли хочешь напомнить о чем-то, подсказать какой-то выход? Вот только какой? Потому что он должен быть, этот выход, потому что Якш не собирается никого предавать. Хватит уже, напредавался.
И тут бывший владыка вспомнил. Ну конечно, ведь за прошлое гномов он по-прежнему в ответе. Никто не снимет с него всей безысходной вины, всего непомерного груза, никто. Но именно это дарует ему странную и страшную власть. Он по-прежнему властен над тем, за что отвечает. Все, за что он отвечает, — в его власти: и Великий Мастер Адельстейн Хонор, Смотритель Западного Сектора, друг, приятель и собутыльник, и его фантастические творения — он всего-то с десяток этих рубашек и сделал! — и откуда она у этого мерзавца? Неважно, откуда. Все неважно. Якш уже знал, что делать, а все остальное было песком, медленно сочащимся сквозь пальцы времени. Вот только сочился этот песок в обратную сторону. Якш медленно тонул в прошлом, погружался в него, наливаясь древней силой и облекаясь непомерной властью. И когда пригоршни времени наполнились, Владыка Подгорного Царства, сходный теперь с Божествами Глубин, повелел непререкаемо и яростно:
— Мастер Хонор, верни свое изделие в горн!
А потом быстро отвернулся и пошел прочь. Смотреть, как на несчастном мерзавце вспыхивает одежда, как проклюнувшийся из-под нее жидкий металл течет по живой плоти, было невыносимо и отвратительно даже старому мерзавцу Якшу, имевшему при своем дворе отменных палачей и никогда не гнушавшемуся лично присутствовать при допросах.
Душераздирающие вопли быстро утихли.
«Эх, вот бы и в самом деле так!»
Якш вздохнул и сморгнул сладостное видение. Он, прежний, поступил бы так, не задумываясь. Он, нынешний, просто не мог так поступить. Не мог убить так жестоко и страшно. Вот просто не мог, и все тут.
«Даже ради нее?» — спросил его кто-то изнутри его самого.
«Даже ради нее! — твердо ответил Якш. — Должен быть другой выход. Напряги свои мозги, владыка!»
Совершенно живой враг, ухмыляясь, глядел на него. Он даже распахнул одежду, дабы похвалиться своей чудесной броней, а сломанная рука болела все сильней, и все трудней было отыскать выход… а может, не стоит все так усложнять, владыка?
— А меч у тебя тоже гномий? — быстро спросил Якш.
— Самый что ни на есть! — похвалился агент, обнажая клинок. — И фехтую я получше твоего, так что и не думай!
— И мастера, клинок отковавшего, тоже знаешь?
— Само собой, — осклабился агент. — Великий мастер Гейр Хеддин.
— Великий мастер Хеддин, верни свое изделие в горн!
На сей раз Якш и вправду сказал это. Спокойно и чуть устало. Без лишнего пафоса и прочих вытребенек, что столь часто свойственны владыкам гномов.
Надо отдать должное агенту: меч он отбросил гораздо раньше, чем тот раскалился, а когда разглядел, во что тот превращается, упав на землю, то сорвал с себя гномью кольчугу куда быстрей, чем меч стал лужицей расплавленного металла.
Чего он не учел, так это того, что у Якша сломана только одна рука. Ухватив незадачливого агента за причинное место, Якш рывком усадил его на пятую точку, после чего милосердно казнил мгновенным ослепительным ударом в голову.
Поднял отброшенную кольчугу, хоть память какая-то о друге будет! — упихал ее неловко в заплечную сумку и, закинув оную за плечо, зашагал дальше. Пыльная дорога струной ложилась под ноги, вот только мотив выходил пока невеселый, болела опухающая рука, да на душе пакостно было.
* * *
Рука болела. Сильно болела. Даже очень сильно. Якшу она казалась какой-то отдельной от него личностью, чуть ли не восставшей провинцией, с которой никак не удается договориться и замирить ее нечем. Она не соглашалась не болеть сейчас, подождать до ближайшего селенья, — а уж там-то он ее непременно самолучшему лекарю покажет! — нет, ей было больно прямо сейчас, вот она сейчас и болела, а на всякие там увещевания, просьбы и угрозы ей было плевать.
