слишком правильно, мне не нужна такая фигура на троне. Теперь, когда у меня есть власть и сила, которых я заслуживаю, я смогу обучить нового наследника так, как следует. Император стар, он недолго просидит на своем месте, и влиянию поддается прекрасно.
Стоило телу архисозидателя закончить говорить, Ноймарк прикоснулся к его груди, а затем сжал что‑то незримое для нас пальцами и резко дернул. Труп сотрясла страшная судорога, заставив все тело изломиться, и через секунду он упал бесформенным мешком на пол.
Какая прекрасная у Кассиана, оказывается, специализация. Вот в компании Ноймарка точно поседеть можно, как он сам.
— Даже жаль немного, что он ничего не чувствует и не осознает, — с холодящей кровь искренностью признался присутствующим дияр.
Я же стояла, словно пригвожденная к полу, и смотрела на отца.
Его лицо, еще недавно такое твердое, такое уверенное в своей правоте, теперь казалось изможденным, изрытым невидимыми трещинами. Он словно за секунду постарел на десять лет: плечи опустились, взгляд потух, а в глазах — та самая бездна, куда он едва не рухнул сам и не утянул за собой всех нас.
Я знала, что он не из тех, кто легко признает ошибки. Для него империя была не просто землей и людьми — это был его долг, его смысл, его наследие. И теперь, услышав из мертвых уст Тильсарана, во что мог превратиться этот долг, он понял, что чуть не стал орудием разрушения. Не спасителем, а губителем.
В этой тишине, в этом безмолвном осознании я увидела не императора, а просто человека. Человека, который наконец понял, какую огромную ошибку чуть не совершил.
И простила его уже по‑настоящему. Получается, он сам оказался заложником, только не обстоятельств, как мы с Кассианом, а уверенности в своей правоте и в тех вещах, которые годами нашептывал ему Тильсаран.
— Такого не может быть, — опустошенно произнес он.
Кассиан шагнул вперед, неспешно, но твердо, и встал рядом со мной. Его поза была расслабленной. Чуть склонив голову, он произнес ровным, почти будничным тоном:
— Еще как может, я ведь говорил, что вам стоит это услышать, — он сложил руки на груди. — Итак, вернемся к вопросу об условии, с которым Конклав оставляет за вами право возглавлять империю?
Отец помедлил, не способный так просто принять подчиненное положение, и с тяжестью во взгляде кивнул.
— Прекрасно. Как я и сказал, власть Артуриев сохранится, однако в вашу голову будет внедрен модифицированный биологический организм, мы называем его «червь». Если жизнетворец, которого мы приставим к вам на постоянной основе, получит убедительные доказательства вашего намерения действовать против Конклава, он сделает червя активным. Это не убьет вас мгновенно, но необратимо повредит мозг.
— Мы не допустим такого низкого обращения с императором, — вдруг вмешался побледневший еще больше Геворг.
На его скулах играли желваки.
— Допустите. Я не спрашиваю, а рассказываю, как будет, — Кассиан скользнул по капитану гвардии ленивым взглядом. — Скажите спасибо Лорелин, что мы вообще не вырезали всю правящую семью. С учетом всех обстоятельств, так было бы намного проще и надежнее, — мрачно сообщил он. — Скажу прямо, нам нет дела до вашей внутренней политики, делайте что хотите, только если это не несет угрозу для Конклава. Также мы потребуем оказать нам поддержку в дальнейших действиях, но ничего такого, что отрицательно отразится на благе Зендарии. И это тоже условие вашей принцессы. Впрочем, конечно, в целом вы можете отказаться и пустить по ветру все ее усилия.
Отец медленно поднял взгляд на Кассиана. В его глазах больше не было гнева, лишь тяжелая, выжженная изнутри пустота. Он словно пытался найти в спокойном, почти равнодушном лице дияра хоть тень угрозы, хоть намек на шантаж, но встретил только холодную беспристрастность.
Губы отца дрогнули, будто он хотел возразить, бросить что‑то резкое, но слова застряли в горле: перед ним стоял не переговорщик, а представитель силы, которая уже все решила за него.
— Хорошо. Мы удовлетворим ваши требования. Хоть вы и ставите нас перед выбором, которого нет.
— О, вы мне напомнили, благодарю, — Кассиан вдруг изменился в лице, будто и правда вспомнил о чем‑то важном, хотя я знала, что он не тот человек, который может о таком забыть. — К слову, о выборе без выбора. Мне нужно, чтобы вы восстановили статус Лорелин, а затем организовали нашу свадьбу во дворце и пригласили всех важных представителей знати.
Я уже готовилась кивнуть, подтверждая, что отцу придется это сделать. А затем замерла.
Чего?
— Чего?! — изумленно воскликнула я уже вслух и пораженно уставилась на дияра так, будто видела его впервые.
И вновь замерла, не понимая, что должна чувствовать. Радость? Облегчение? Счастье?
Зато мама прекрасно знала, что чувствует она. С поразительной для ее положения ловкостью бледная мать вскочила и метнулась к нам, оттеснила меня и закрыла собой, отгородив от Кассиана.
— Мы удовлетворим любое ваше требование, но не это, — спокойно, но безапелляционно заявила она. — Я больше никому не позволю использовать мою дочь в своих играх.
Моя хрупкая мама, которая всегда казалась такой беззащитной, вдруг встала передо мной, как стена.
Кассиан чуть приподнял бровь и едва заметно улыбнулся — настолько неявно, что заметила, наверное, только я и, может, еще Ноймарк.
— Теперь я вижу, что напрочь отсутствующее чувство самосохранения — это семейная черта. Может, вы оглянетесь, ваше величество, и спросите, чего хочет ваша дочь сама?
Мама смерила дияра, которого и правда должна была до дрожи бояться, долгим внимательным взглядом, а затем медленно обернулась ко мне, заглядывая в глаза с такой неподдельной тревогой и решимостью, что в груди потеплело.
Зря я думала, что она способна на холодный расчет и жестокость решений, как отец. Двуединая, какие слова он должен был ей сказать, чтобы убедить отпустить из дворца?
Сейчас императрица даже не спрашивала, чего я хочу, взглядом она умоляла дать ей право защитить меня, даже перед лицом силы, которой сдался даже отец.
Я мягко коснулась ее руки. Пальцы были ледяными, но я сжала их крепко, стараясь передать ей то, что не могла выразить словами.
— Все хорошо. Наш брак с Кассианом не будет только политическим, — успокаивающе произнесла я и, собравшись с силами, добавила: — Я его люблю. И надеюсь, что это чувство взаимно.
С этими словами я перевела взгляд уже на своего дияра, столкнулась со ставшими такими дорогими мне льдами и поняла, что пропала.
В
