— Стоять! — зычно крикнул басом тайтё. — Вы откуда такие? Отвечать!
Лао тихо скомандовал, и группа, нёсшая святое бревно, остановилась. Командир патрульных, показалось мастеру, слишком молод. Даже юн. Значит, у Токугавы дело туго, все мужчины наперечёт!
— Долгих лет господину военному! А мы как есть плотничали там, в Тоёкава, строили амбары купцам да господину Ито Маширо чинили джонку на реке Тои. А теперь господин Ито Маширо нанял нас срубить и снести в святилище Тагата это вот кедровое бревно с поминальной молитвой предкам рода Ито и благодарностью богам. Этот дар от господина Ито Маширо обязательно надо доставить побыстрее, ведь потом мы должны вернуться назад, потому что господин генерал Риозо строит крепи от вражьего войска, а мы тоже очень хотим защищать нашу землю от проклятого Ёсисады.
Молодой командир патруля одобрительно хмыкнул. Вроде бы не врут, подумалось ему. Не суетятся, не боятся разоблачения и кары… Да и какие из этих дуралеев бойцы! Вон тот, например, ковыряющий в носу и жрущий сопли — урод из уродов. И эти два олуха, чешущие задницы топорищами — ну никак не строевые! И два старых — который говорил, и с того конца «конца»…
— Плотники, значит… — переспросил тайтё. — А не каменщики?
Лао прочёл в глазах юнца надежду, но поспешил разочаровать.
— Не, не могём мы с камнем… Токмо с деревом.
— Ладно, шагайте живее! Боги вам в помощь, — смилостивился тайсё. — А чтобы побыстрее было, вот вам знак, — десятник сунул руку в кисет и швырнул Лао табличку с иероглифами.
Лао чуть не подпрыгнул от такой удачи. Это был пропуск! Теперь не надо тащить клятое бревно с собой аж до самого Тирю, чтобы выбраться из опасной зоны патрулей. Изображая благодарность, Лао снял шапку и отвесил земной поклон, чуть не потеряв равновесие и не бухнувшись на колени. Стражники, не удостоив его и взглядом, пришпорили коней, окатив паломников фаллического культа снежной крошкой из-под копыт.
Равнина Кисо плодородна и удобна для проживания, хорошо орошается многочисленными реками, ручьями и каналами: по ней проложено множество дорог, трудолюбивые жители настроили не поддающееся исчислению количество дамб. И в этот район поодиночке и парами через горные тропинки просачивались оммицу — ученики Лао Зотайдо, мастера, оставляя на тех самых горных тропках остывшие и заледеневшие трупы патрульных Токугавы. В замке Окадзаки ежедневно получали неприятные вести со всей округи — то тут, то там вспыхивали пожары, взрывались склады, прорывало дамбы и ледяной водой затапливало хранилища продовольствия. Среди местного населения то и дело закипали драки, нередко перераставшие в побоища, ширились панические слухи о вражеских диверсантах, тысячами орудующих в тылу. Слухи об успехе армии Такэды на севере проникали сюда вместе с дезертирами от Тоётоми, не сумевшего утопить лавинами в ущельях сильного Горного Тигра. Такэда и вправду напирал, потеряв при штурме укреплений Тоётоми треть армии. Правый его фланг угрожал крепости Гифу, левый выскребал с гор Кисо засевших там сохэев, союзных Оде — и в этом деле блистал генерал Такэды Ямамото. А центр армии Горного Тигра застрял на правобережье Кисо-гава.
Из глубокого тыла Накомото получил печальное известие о гибели Уэсуги — Ода подослал к нему во дворец своих ниндзя. Охранники уничтожили группу пробравшихся убийц на этажах дворца, но один, карлик, спрятался в уборной. Он долго, говорят, тренировался сидеть в фекалиях, дыша через трубочку и прислушиваясь… Так или иначе, но Уэсуга погиб, пронзённый пикой снизу. Накомото сожалел о господине, но недолго пробыл ронином. Он в походе сдружился с Иоши Хавасаном и потому легко принял покровительство Ёсисады.
И вот настал день неминуемой битвы. Прибывший накануне Токугава, генералы Риозо и Имагава, вглядываясь в молочную дымку, стояли наверху замка Тоёхаси. С северных холмов к реке, петляющей в долине, спускалось доблестное войско генералов Хавасана и Накомото, по пути в него влились отряды воинственных монахов секты нитирэн, и, наконец, с востока, со стороны берега Тихого океана, показалось воинство Белого Тигра. Мощная волна надвинулась на заграждения противника.
— Только вперёд! — рычал Хадзиме, нещадно стегая коня. Возвышаясь в седле, яростными криками подбадривая воинов, с горящими глазами, он выглядел безумцем.
— Сметём войско Оды, уничтожим крепость! — грозно добавил Хавасан, вскидывая руку с боевым веером. Всё его грузное тело было в белых повязках от недавних ран, голова под шлемом перемотана, но дух по-прежнему неуёмен и непобедим.
— Считаете себя самураями, но Путь Воина вам не знаком! — Накомото не отставал. — Лунный свет наш сообщник. Дыхание неизбежного поражения веет над лагерем врага!
Как три обозлённых демона, вырвавшихся из Преисподней, они вели за собой гигантскую дико ревущую стаю, ощерившуюся копьями, поблёскивающую лезвиями мечей.
— Рассредоточиться! — немедленно скомандовал Хадзиме. Его зоркий прищуренный взгляд выхватил знакомую фигуру, мелькнувшую в вечернем тумане перед рядами частокола у леса. Из груди сёгуна вырвался возглас досады:
— Мицухидэ! Предатель!
Полководец выхватил из-за пояса золотой жезл, и, размахивая им, призвал мчащихся воинов расчистить путь. Несколько тысяч самураев, выкрикивая боевой клич, ринулись за господином. Каждый мечтал биться с ним бок и бок и грезил погибнуть рядом с военным вождём.
Из-за близости реки грохот ружейной пальбы асигару войск Токугавы из-за деревянных укрытий раздавался громче обычного, пороховой дым, слившись с мглой, окутал поверхность льда густой серой завесой. Множество длинных фитилей, спущенных с берега к заложенным под лёд минам, разом воспламенилось, и неугасимое пламя заскользило по темнеющей глади огненными змеями. Десятки легковооружённых лучников один за другим выпускали стрелы по самураям Белого Тигра на противоположном берегу. Каждый лучник целился в сёгуна, но живая стена закрывала его снова и снова.
Мицухидэ, как недавний враг, выставленный Токугавой за линию укреплений, накануне так и не смог убедить воинов ни в правоте поступка, ни в предопределении свыше… В угрюмом молчании внимали ему самураи, демонстративно «считали ворон» по сторонам крестьяне-ополченцы, ехидно ухмылялись рассеянные по их нестройным рядам якудза…
И генерал «сломался». Из остроумного, рационально мыслящего, красиво говорящего любимца буси, фаворита самого Ёсисады, каковым он в одночасье перестал быть, Мицухидэ превратился в слабоумное, неуравновешенное, полное неуверенности жалкое существо.
