кожистая.
Он заглушил мотор, убирая посуду. Он знал, что от него пахнет ужасно, но в долгом путешествии это было не в новинку. Но при таком дефиците воды, как он будет мыть посуду? Если только он не научится очень хорошо охотиться на черепозмеев — и не найдёт источник топлива — у него никогда не будет достаточно воды, чтобы тратить её на мытьё посуды или даже нагревательной пластины.
Он вернулся к веслу, но руки всё ещё не восстановились. Вскоре он обнаружил, что привязывает его на место, а затем ложится на дно лодки. Здесь можно было устроить местечко, откинув одно из сидений, устроившись среди снаряжения. Уютное спальное место, будто сама лодка обнимала его.
Ему не хватало ощущения качки на настоящем море, но в этой неподвижности было что-то своё. Безмятежность плавания в буквальном ничто. Абсолютная тишина. Наедине со своими мыслями в просторе, широком, как человеческое воображение. Дома всегда был шум. Не просто звуки, а шум. Негде было от него скрыться, даже в том месте, что когда-то было самым опасным на планете.
Тишина.
Прекрасное ничто.
Спокойная безмятежность.
Гул.
Глаза Заката распахнулись.
Гул.
Он вскочил на ноги, хватаясь за бинокль. Птицы проснулись, Рокке укоризненно чирикнула на него — но Сак чувствовала его тревогу. Она оставалась тихой, зорко наблюдая, пока он обшаривал взглядом бесконечный горизонт.
Ничего. Он посмотрел вниз, потом вверх. Ничего.
Он взглянул на Сак.
— Я что-то слышал, — прошептал он.
Рокке вопросительно чирикнула.
— Да, я… может, мне показалось.
Он закрыл глаза, прислушиваясь. Наверняка это его воображение. Здесь нечему...
Гул.
Словно мягкий пульс. Раньше этого не было, правда? Он спал так каждую ночь, в тишине, слушая и размышляя. Он бы услышал. Он был уверен.
Даже сейчас он едва слышал.
Гул.
Что изменилось? Что…
Его взгляд упал на слегка окровавленный брезент, который он свернул и повесил сушиться на борт. Он съел мясо.
От пруда к червям, к птицам. Свет переходит к каждому, кто его ест.
Отец… Неужели…
Неужели это так просто?
Он бросился к банке с пастой из червей, которую перед сном закрепил на месте. Он выдернул её, свечение осветило руку, сделало пальцы кроваво-прозрачными. Птицы заверещали от его внезапного движения.
Он макнул палец, затем — собравшись с духом — съел пасту. Вкус был отвратительным, разумеется. Он запил его свежей водой и стал ждать. Достаточно долго, чтобы почувствовать себя дураком. Он сходит с ума? Ест перемолотых червей, которыми мажут днище...
Гул.
Гул.
ГУЛ.
Глаза широко раскрыты, Закат стоял на коленях в центре лодки, озираясь, ощущая, как эта новая волна накрывает его. Невидимые пульсы, звучащие вдалеке, как сердцебиения.
Добро пожаловать, — сказал далёкий, мужской голос, — сын мой.
— Патжи! — воскликнул Закат, вскакивая на ноги. — Что со мной?
Это последний шаг твоего обучения.
— Всё это время, — сказал он. — Если бы мы ели червей… Если кто-нибудь ест червей…
Кто-нибудь? — Голос рассмеялся. — Разве я благословляю кого попало?
— Нет, — прошептал Закат. — Только тех, кто прошёл испытания.
И выжил, — сказал Патжи. Внезапно медальон Какобана на груди Заката стал теплее. — Чего ты хочешь?
— Спасти свой народ.
Я дал тебе инструменты. Иди и познай мою волю, траппер. Ибо никакая победа не даруется, если она не заслужена, и каждая планета должна выстоять сама или быть поглощённой. Прощай, мой жрец.
Голос затих. Закат стоял в покачивающейся лодке, потрясённый. С ним говорил сам Патжи…
Бог не сказал ему, что делать. Конечно, нет. Это было не в его духе. У Заката были инструменты, так что этот гул… должно быть, он означает…
Он уселся поудобнее и закрыл глаза, и когда сосредоточился, звуки вернулись.
Гул.
Гул.
ГУЛ.
Он чувствовал их физически, они давили на него, как…
Как волны.
Он порылся в вещах, доставая блокнот и уголь. Он набросал не рисунок, а схему волн, бьющих в него. Так же, как они текут между островами особыми путями, взаимодействуя, сталкиваясь друг с другом. Он вспомнил старые карты из нитей, показывающие взаимодействие волн вокруг Пантеона. Остров нарушает обычную океанскую зыбь, как и подводные хребты и расщелины.
Так же, как он мог опустить руку в воду и понять, где находится — читая шёпот, создаваемый самим сердцебиением океана — не мог ли он читать эти волны?
Обе птицы перебрались к нему на плечи, Рокке перелетела, Сак вскарабкалась по одежде, цепляясь клювом. По одной на каждом плече, они наблюдали за его лихорадочными движениями, петлями и дугами, слиянием волновых форм. Для многих людей это выглядело бы как мешанина странных каракуль. Для него это стало картой.
Потому что он чувствовал нечто, прерывающее гул.
Как острова прерывают волны в океане, что-то прерывало эти пульсы. Ему нужно будет проплыть больше, чтобы составить полную карту, но он мог чувствовать то, чего не было. И всё благодаря годам, проведённым с пальцами в воде, научившись говорить на языке океана. Бездна, может, и не имела той воды, к которой он привык, но говорила на том же языке.
Закат вытер слёзы с глаз, намочив пальцы и уголь.
— Я вижу путь, — прошептал он, уже не скрывая рыданий. — Я вижу путь.
Сак насторожилась, вытянув шею, а Рокке растерянно чирикнула. Что? Обе оглядывались, словно…
Словно они тоже вдруг услышали.
— Вы чувствуете пульс? Как? Я не давал вам пасты. Вы даже не пили воду из крови. Почему вы…
Это был он.
Он и птицы были связаны узами. Всю свою жизнь авиары дарили свои таланты людям-спутникам. Сак — мрачные видения будущего. Рокке — дар невидимости, укрывающий других от чувств хищников.
Закат никогда не думал, что однажды у него появится что-то, что можно отдать взамен. Оказалось, у него был собственный талант: способность находить путь домой.
Впервые с момента отплытия охваченный нетерпением, он схватил весло.
— Идём, — сказал он. — Нам нужно дополнить эту карту. В том направлении есть большое искажение, искривляющее здешнее течение. Оно далеко, но попробуем до него добраться.
КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ
Книга третья: Пещера смерти
Глава тридцать четвертая
Три недели спустя Закат наконец нашёл его.
Остров во тьме. Далекая точка, но в бинокль видно отчётливо. Он справился.
Закат опустил бинокль и с облегчением выдохнул. На коленях лежал блокнот: начало настоящего навигационного путеводителя по этому странному месту. Хотя он всё ещё чувствовал себя новичком в этих непривычных ощущениях, десятилетия
