Но вы не должны бросать вызов судьбе. Ведь Колгрим, родившийся от близких родственников, убил при рождении свою мать. Мы не хотим, чтобы то же самое случилось с тобой и с Ирмелин. Этого не хотят ни Никлас, ни Доминик.
— Нет, мы этого не хотим, — сказал Доминик. — Прощай, Виллему! Прощай, маленькая, непреклонная птица несчастья! Я хотел сделать тебя счастливой, но…
Он не смог договорить до конца.
Они ушли. Виллему зарылась лицом в подушки и рыдала так, что сердце готово было выскочить из груди.
Суд над Воллером и свартскугенцами принял компромиссное решение. Учитывая то, что все взрослые мужчины из обеих усадеб были признаны виновными и всех их не имело смысла предавать смерти, они были приговорены к различным срокам тюремного заключения.
Попав в тюрьму, воллерский помещик испытал все стадии унижения.
Но его дочь, оставшаяся в усадьбе одна со своим выздоравливающим сыном, вздохнула с облегчением. Сама она не умела вести хозяйство, но ей попался хороший управляющий. Со временем она вышла за него замуж, хотя он и был ниже ее по положению, и была с ним счастлива, но эта история не касается Людей Льда.
Жители Свартскугена подняли вопрос о возврате своего родового поместья, поскольку отец нынешнего воллерского помещика получил его обманным путем.
Основательно изучив дело, нотариус пришел к выводу, что даже если отец воллерского помещика и получил его нечестным путем, все равно это произошло после того, как поместье пошло с молотка.
Так что его бедная дочь и ее болезненный сын сохранили поместье за собой.
Да и у Свартскугена было неплохое поместье, так что ему не на что было жаловаться.
В тот день, когда за воллерским помещиком захлопнулись двери тюрьмы, он решил, что, как только выйдет на свободу, отомстит всем.
Но то ли он был слишком холеричным, то ли слишком тучным… трудно сказать.
Во всяком случае, дня освобождения он не увидел: за ворота тюрьмы был вынесен тяжелый, громоздкий гроб и почти без свидетелей зарыт в землю.
Но вдали от этих мест Сатана уже оставил свой след на земле.
Еще никто не видел его и много времени должно было еще пройти, прежде чем он предстал перед взором людей.
Много воды должно было утечь в море, прежде чем Никлас, Доминик и Виллему оказались лицом к лицу с самым ужасным в своей жизни противником, к борьбе с которым они были призваны с самого своего рождения.
12. Лихорадка в крови
1
Лишь когда начали выжигать лес под пашню, Виллему наконец встала с постели.
Она очнулась от оцепенения, в которое погрузилась после возвращения домой из плена. Ее заставили отказаться от Доминика, и это окончательно подорвало ее силы: организм потерял способность сопротивляться, казалось, она уже никогда не оправится от удара. Ее трепали нескончаемые хвори: простуда следовала за простудой, болели уши, ныли суставы, ее бросало то в жар, то в холод. Габриэлла и Калеб не знали ни минуты покоя. Их веселая, своевольная дочь лежала бледная, безжизненная, и взгляд ее блуждал неведомо где. Она слабо улыбалась родителям, благодарила за заботу, сокрушалась, что доставляет им столько хлопот. Но она была так слаба, что стоило ей сесть, как она тут же теряла сознание. Однажды на небе вспыхнуло желто-красное зарево и над селением поднялись синие тяжелые облака дыма. Это привлекло внимание Виллему. Неожиданно для самой себя она встала и подошла к окну. Руки ее судорожно вцепились в подоконник, ее шатало, но зато оказалось, что она может стоять!
Ей открылось величественное зрелище. Огонь охватил будущие пашни — повсюду горели костры, тянулись узкие полосы огня.
Густой, едкий, но приятный запах весны плыл над приходом Гростенсхольм. Виллему задумалась.
«Открытый огонь, — мечтательно думала она. — Но мы видим лишь малую его часть. Самый сильный огонь бушует в недрах земли. Он невидимый, как моя любовь. Ее нельзя погасить, она медленно сжигает меня, она горяча и неистребима. Она причиняет одновременно и боль, и блаженство, и мне никуда от нее не деться».
Освещенная пламенем, держась исхудалыми руками за подоконник, Виллему наконец вернулась к жизни.
— Я люблю тебя, Доминик, — громко произнесла она, ее глаза, в которых отражались языки пламени, сверкали, как у дикого зверя. — Я люблю тебя, ты будешь моим! Никто и ничто не разлучит нас! Ради этого я буду жить.
От усталости у Виллему разжались руки, и она медленно опустилась на пол. Но воля к жизни была в ней так сильна, что заставила ее доползти до кровати и лечь. Обессиленная, но счастливая, она упала на подушки. Теперь у нее была цель. С этого дня желание вернуть себе Доминика горело в ней, как огонь.
Весна и лето 1675 года прошли в Гростенсхольме спокойно. Виллему, доставившая своим близким в последние годы столько тревог, горько раскаивалась в этом и прилежно занималась хозяйством, чего прежде никогда не случалось. Она работала, не жалея себя, выбивалась из сил, лишь бы утешить и порадовать родителей. В свободное время она читала и набиралась знаний. Виллему всегда была способной к наукам, хотя для женщины это необязательно. Калеб и Габриэлла не могли на нее нарадоваться, они были счастливы. Виллему тоже выглядела веселой, беспечной и счастливой.
Лишь стены ее горницы знали, что творилось у нее в душе. Только они видели ее горе и тоску, когда она металась по жаркой постели. Видели по вечерам ее широко открытые, задумчивые глаза, видели слезы, падавшие на письма, которые она писала и украдкой отправляла с каждой почтой, уходившей в Швецию.
И получала ответные письма. Она договорилась со служанкой, и та следила, чтобы родители ничего не знали об этом. Письма Доминика были полны любви, страстной тоски, горячих признаний. В то же время он рассказывал забавные истории из жизни двора.
Ничто не могло укрыться от его насмешливых глаз: с добродушной иронией он описывал смешных щеголей и пустоголовых вельмож, окружавших короля. Виллему тоже пыталась писать веселые письма, но это не всегда ей удавалось, ей трудно было скрывать свою боль и отчаяние.
Но теперь все изменилось.
Она жила во власти одной идеи. Это было словно исступление. Она чувствовала необъяснимую решительность и готова была дать отпор любому, кто мог помешать осуществлению ее мечты. Доминик должен принадлежать ей!
Разумеется, он об этом не знал, писать о таком было немыслимо. Но он радовался, что Виллему
