раз и пытается разобраться нотариус. Все это кажется ему очень запутанным. Воллерский помещик — жуткий человек, но он один не должен нести наказание. С другой стороны, свартскугенцы столько вытерпели от него…
— Все ясно…
— А теперь спи. Тебе нужно много спать, чтобы набраться сил.
— Да, отец, попроси маму, чтобы она принесла мне зеркало. И гребень!
— Вот теперь я вижу, что ты начинаешь выздоравливать!
К ней пришел Никлас, еще совсем недавно отворачивающийся от нее с раздражением и горечью, занятый самим собой.
Оба тяжело переносили это — она не могла смотреть ему в глаза, а он ничего не замечал вокруг себя.
Сев на край постели, он взял ее за руку, виновато и смущенно улыбнулся.
— Прости меня, Виллему! Последнее время я был сам не свой.
— Ты ни в чем не виноват, — с сочувствием ответила она.
— В тот раз я понял по твоим глазам, что сделал тебе больно. Твое лицо всегда было для меня открытой книгой. И мне было тяжело оттого, что я бросил тебе в лицо грубые, обидные слова. Я косо смотрел на тебя, потому что ты изнывала от своей несчастной любви, не обращая внимания на чувства других. Но теперь я понял, что сам поступал так же. Человек в таком состоянии погружается в себя, становится бесчувственным по отношению к окружающим.
— В самом деле! — согласилась Виллему, готовая простить ему все. — Но я сама вела себя глупо в тот раз. Как я могла скорбеть о таком…
Она оборвала себя: слово, которое она собиралась произнести, было не особенно приличным.
Среди ее родственников Никлас был самым придирчивым к выражениям. Виллему же употребляла подчас всякие соленые словечки, но хорошо знала, когда их можно сказать, а когда — нет.
Никлас печально улыбнулся.
— И теперь это Доминик?
— Я не стану этого отрицать, — вздохнула она.
— Тогда мы с тобой в одной лодке, ты и я.
— Абсолютно верно. И Ирмелин. И Доминик.
— Да. Знаешь, в последнее время я много размышлял над этой древней легендой.
— О чем?
— О котелке.
— Который нужно откопать? Чтобы снять это проклятие?
— Вот именно.
— Мы должны попытаться это сделать, — глубокомысленно произнесла она. — Но ведь мы ничего не знаем. Совершенно ничего!
— Говорят, что Колгрим кое-что знал. И дед Доминика Тарье. Но оба они умерли.
Виллему вспомнила о своем странном переживании на чердаке, где она была вместе с Ирмелин. Когда-нибудь она расскажет ему об этом.
Но не сейчас.
— Мне кажется, это звучит устрашающе.
— Да, но что же они могли знать? Мысли об этом приводят меня в отчаяние.
— Никлас, — тихо сказала Виллему, — это то самое, к чему призваны ты, я и Доминик? Найти котелок?
Некоторое время он молча смотрел в пространство, потом сказал:
— Доминик говорит, что нет. Мы обсуждали с ним это. Ты ведь знаешь, он чувствует все острее нас с тобой. Я предназначен для того, чтобы лечить людей, в тебе таятся мощные силы, которые еще не нашли себе применения, и Доминик говорит, что это страшные силы. Он видел их отсвет. Доминик ясновидец, он может видеть сквозь стены — сквозь стены будущего тоже. Он говорит, что котелок здесь ни при чем. Другое дело — проклятие Людей Льда.
— Но ведь он не знает, что должно произойти?
— Нет, он просто чувствует страх.
— Я тоже.
— И я. Я весь переполнен страхом.
Она взяла его за руку.
— Знаешь, что я хочу и на что надеюсь?
— На что?
— Что мы будем вместе. Все трое.
— Я тоже на это надеюсь. Ты простила меня?
— Разве я могу не простить тебя, когда мы больны одной и той же болезнью? Хорошо, что ты пришел.
Он встал, и она посмотрела на него снизу вверх: изящный, белокурый юноша с чуть раскосыми глазами и выступающими скулами.
— Никлас, — сказала она. — Ты совсем не похож на своих степенных, упитанных, сердитых родственников — на деда Бранда, твоего отца Андреаса, старого Аре.
— Говорят, я похож на Тарье, — засмеялся он. — Дай Бог, чтобы я унаследовал и его душевную силу!
— Но он умер. Не смог противостоять проклятию.
— Да, он умер, — печально сказал Никлас.
И снова их охватил дикий страх.
Виллему нашла его руку, и он ответил ей крепким пожатием. Они чувствовали себя такими бесконечно маленькими по сравнению с тем неизвестным и непостижимым, что должно было однажды им встретиться.
Но когда? И в какой форме?
Через день Виллему разрешили сидеть.
И тут пришел Доминик.
Но он пришел не один: с ним были ее отец и мать — как стражи морали. Или, возможно, не морали: скорее всего, они боялись того, во что может вылиться беседа между молодыми людьми.
Сев на край постели, Доминик взял ее ладонь в свои руки.
Она с молчаливым восхищением смотрела на него.
— Виллему, я…
Он был так взволнован, что ему трудно было говорить.
— Так прекрасен, — прошептала она, — так элегантен, что у меня просто захватывает дух! Какая красивая одежда!
— Да, я оделся так по особой причине.
Она смутно догадывалась, почему, но все-таки спросила:
— В самом деле?
— Да. Но сначала я должен сказать, что завтра я уезжаю. Обратно в Швецию.
Все оборвалось внутри у Виллему.
— Но ты не можешь этого сделать!
— Дело обстоит так, что я больше не могу оставаться здесь. Я и так был здесь слишком долго. Но перед тем, как уехать, я хотел бы поговорить с тобой.
Они чувствовали, что между ними есть какая-то незримая связь, что-то временно затаившееся, но не утерянное. Они были так откровенны друг с другом в амбаре, лицом к лицу со смертью. Они осмелились доверить друг другу так много! Теперь же все было по-другому. Они знали, что между ними существует связь, но внешнее окружение мешало этому проявиться. Они были не одни. За ними наблюдали.
Виллему лежала, изможденная болезнью, и Доминик казался в этой комнате совсем чужим в своей щегольской одежде курьера.
— И ты даже не останешься на Рождество? — спросила она в безнадежной попытке удержать его.
Он с укором посмотрел на нее.
— Милая моя Виллему, — сказала из другого конца комнаты Габриэлла. — Разве ты не знаешь, что мы давно уже отпраздновали Рождество? В твоей комнате — ради тебя! Мы давно уже живем в 1675 году!
Она растерянно посмотрела на них — на всех по порядку.
— Я была так… больна?
Калеб улыбнулся.
— Ты была на пороге смерти, Виллему, — серьезно произнес он. — Ты спасена исключительно усилиями Маттиаса и Никласа — и нашими молитвами.
«Вот почему здесь был священник».
— Я
