но он не хочет этого. Он скромный молодой человек, не считающий себя избранником Божьим, а тем более — избранником Князя Тьмы.
— Но теперь ты все-таки делаешь это, — ворчливо сказал Воллер Никласу. — Почему же?
— Потому что я хочу спасти моих родственников и друзей детства. Мы трое всегда были близки друг другу, потому что у всех нас есть специфические способности.
— Еще бы! — пробормотал помещик. — Я сам видел это у нее… с меня хватит! И у него тоже? Что же он умеет?
— Он может читать мысли, — не без опаски произнес Никлас.
Воллерский помещик с изумлением уставился на него.
— Значит, он…
— Что же?
Помещик говорил это скорее самому себе:
— Узнал, что мы хотим сжечь их…
— Доминик вполне мог это узнать.
По телу тучного помещика пробежал озноб.
А Никлас продолжал:
— И я делаю это потому, что этот маленький мальчик должен быть спасен — ради его матери, у которой наверняка нет иных радостей в этом доме, и ради самого мальчика.
В глазах помещика он увидел вопрос: «А не ради меня?» — но его лицо тут же приняло свое обычное, деспотическое выражение.
— Ну, давай же, нечего тут болтать!
Взглянув на свои руки, Никлас — на глазах у трепещущей матери — положило их на тщедушное тельце, провел ими по бледной коже, потрепал ребенка по щеке и улыбнулся, заметив его испуганный взгляд. У воллерского помещика пока не возникало мысли о том, что все это имеет отношение к ведьмам и демонам.
В комнате было тихо, даже помещик молчал, было слышно лишь, как Маттиас перемешивает порошок. Тишину нарушил приход служанки, которая принесла кипяченую воду. Наконец смесь была готова.
— Будет лучше, если ты дашь это ему сама, — сказал он матери.
Она тут же это сделала: ребенок проглотил это равнодушно и вяло, почти не раскрывая рта. Все это время Никлас не отнимал рук от его тела.
Когда мальчик проглотил все, мать выпрямилась и сказала:
— А теперь остается только ждать, когда он выплюнет все это обратно.
— Обычно это бывает сразу? — поинтересовался Маттиас.
— Сейчас сами увидите.
Они стали ждать, но ничего не было.
— И, конечно, у него тут же начнется понос, — добавила она.
Они опять стали ждать.
— Он может сидеть?
— Только с поддержкой, он же такой слабый.
— Приподнимите его. Так будет лучше для него после еды.
— Да, но тогда начнется рвота!
— Давайте попробуем.
Она подняла за плечи маленькое тельце — нежно, по-матерински. Мальчик зевнул.
— Но… — удивленно произнесла она. — Обычно он…
— Будет лучше, если я снова займусь им, — сказал Никлас и взял ребенка на руки. — Я еще не закончил. Как его зовут?
— Эрлинг, — застенчиво произнесла она.
— Эй, Эрлинг! — улыбнулся Никлас мальчику, держа его на руках. Мать просияла от радости и гордости оттого, что кто-то разговаривает с ее всеми забытым ребенком.
Руки Никласа мягко и осторожно обхватывали маленькое тельце. И вот — хотя голова его неустойчиво качалась из стороны в сторону — мальчик посмотрел на свою мать, найдя ее лицо среди новых и незнакомых лиц, и неуверенно улыбнулся.
— Он улыбается! — воскликнула мать. — Он улыбается, отец! Он не улыбался уже так долго!
— Ему больше не больно, — пояснил Маттиас. — Лекарство и руки Никласа сделали свое дело.
Воллерский помещик встал.
— Можете забрать домой тех двоих, — проворчал он и вышел из комнаты.
Передав ребенка матери, Никлас поспешил за ним, в то время как Маттиас давал ей необходимые предписания. В прихожей Никлас увидел, как воллерский помещик рванул дверь и крикнул Бранду:
— Можете заходить, вас никто не тронет!
И, надув губы, он отступил назад и скрылся в своих комнатах. Что еще ему оставалось делать?
И тут начался хаос. Прибывшего нотариуса вместе с его кнехтами впустила охрана, толком не знавшая, что ей нужно делать, и Никласу пришлось объяснить, в чем дело, в то время, как большинство Людей Льда бросились освобождать пленников. Сказав, что хозяин Воллера не отделается от ответственности, и искупит свои грехи, нотариус направился во внутреннюю часть дома. Габриэлла позвала Виллему — и та вышла из комнаты со связанными за спиной руками, сопровождаемая двумя охранниками.
— Где Доминик? — первым делом спросила она.
— Здесь, — ответил один из охранников и открыл другую дверь. Доминик сидел там, скрючившись, у стены, со связанными руками и разбитым в кровь лицом.
Упав перед ним на колени, Виллему прошептала:
— Ах, Доминик!..
Но руки ее были связаны.
Он посмотрел на нее — его глаза улыбались, несмотря на боль.
— Виллему… — сказал он, и в его голосе звучала вся любовь мира.
Калеб, Габриэлла, Бранд и Никлас, вошедшие в комнату, чтобы развязать пленников, остолбенели, уставившись друг на друга: их лица выражали ужас.
Быстро нагнувшись, Габриэлла развязала веревку на руках дочери и помогла ей встать.
— Пойдем, Виллему, — сказала она. Остальные занялись Домиником, поставили его на ноги.
— Вытри мне нос, мама, — попросила Виллему, — я не могу пошевелить руками.
До Габриэллы дошло не сразу. Ах, дитя, дорогое дитя!
— Я так хочу есть, мама, — жаловалась Виллему. — Я такая грязная, я насквозь продрогла, я простужена… Я хочу домой!
14
«В амбаре так холодно, я продрогла насквозь.
Ветер дует мне в лицо. Разве я не в амбаре?
Я сижу верхом на лошади! Кто-то крепко держит меня.
Доминик.
Я чувствую себя в безопасности. Я с головой укутана в плащ. Кажется, он из домотканного сукна…
Стук лошадиных копыт… Я слышу стук множества лошадиных копыт. Сзади. Нас преследуют, Доминик! Нам нужно уйти от погони! Скачи же быстрее!
Страх, вечный страх. Когда в моей жизни не было страха?
Так трудно дышать, так тяжело. Грудь просто разрывается, ноет, внутри все болит».
— У тебя жуткий кашель, Виллему. «Голос отца. Это отец держит меня».
— Доминик?..
— Он с нами. Он скачет вместе с Никласом.
— Он же совсем раздет в такой холод…
— Ему дали плащ.
«Повернуть немного голову… Да, они здесь. Много, много всадников. Целая колонна в суровом молчании скачет за нами в холодном предрассветном тумане.
Теперь я вспомнила, хотя это пока еще смутное воспоминание. Нас вывели из амбара, и у меня начался приступ кашля на пронзительном ночном ветру. Я думала, что мои надорванные легкие не вынесут этого».
— Ты совсем повисла у меня на руках. Теперь ты проснулась?
— Да, отец. Я чувствую такую слабость в груди.
Она вспомнила ярость в глазах тучного помещика.
— Они избили Доминика, отец.
— Теперь ему лучше. Но Маттиас говорит, что раны на запястьях у него загноились. Так что
