Не убедил тогда отец Тимофей его ни в чем. И Ермолов жалел, что поздно нашел он свою идею и что теперь нет у него времени обратить эту идею лицом ко всем и заново крестить Русь. А ждать ему никак нельзя – только что Малявин доложил: у Семиградской границы дела совсем плохи. Счет там идет чуть ли не на часы. Ермолов отдал ему негласное распоряжение: Семиградье поддержать и в случае чего защищать активно. А защищать активно, в сущности, и означало – начать фактическую войну против сил Халифата и Новой Вавилонии. То есть начало конца.
А тут еще день спустя принес отец Тимофей тревожную весть. На питомца его, Базанова, неведомый кто-то, но злоумышленный, совершил нападение. Правда, из-за случайных обстоятельств неудачное. Но факт этот очень нехороший. Андрей Николаевич пока спрятался в надежном месте, где и продолжает прилежно корпеть над загадкой письма. Вот только надолго ли той надежности хватит? И тогда Ермолов принял нелегкое решение. Кому-кому, а Василицкому нужно открыться. Хотя сделать это отчего-то было немного стыдно. Василицкий человек искушенный и очень земной, ну как такому всерьез поведать о шапке и проклятии, о собственном обращении к Богу и о намерении прибегнуть чуть ли не к колдовству сказочному, чтобы спасти единолично целую Россию? Хуже голливудских бредней, ей-богу! Но произошедшее с этим чудаковатым типом Базановым пахло очень скверно, и необходимо было решаться. Пусть генерал усомнится в здравомыслии своего президента, лишь бы обеспечил меры безопасности.
К величайшему изумлению Ермолова, генерал Василицкий и бровью не повел, выслушал все от начала до конца, словно скучный отчет от резидента где-нибудь на Балеарских островах. И тут Ермолова, человека в этих делах все же опытного, охватило сомнение. А не прослушивает ли по своей личной инициативе Василицкий его собственную резиденцию, и не ее одну? Очень могло быть. Впрочем, Ермолов не углядел в этом ничего страшного. Генерал предан ему, как язычник племенному идолу, мало ли какие нужды могут возникнуть ради безопасности. Даже облегчение ощутил Ермолов от того, что генерал, возможно, раньше успел узнать о шапке и привыкнуть постепенно, и теперь речи президента не кажутся ему безумными.
Василицкий клятвенно пообещал заботиться всячески об отце Тимофее и его помощнике. И потому, как мелькнула неподдельная тревога в генеральских глазах, Ермолов понял, что не ошибся в подозрениях и генерал слышал о Базанове раньше. И умилился деликатности и дальновидности этого человека, которому он так мудро поручил охрану себя и своей семьи.
Неделя пробежала, как ток по нервам. Хоть и было доложено Ермолову, что за Андреем Николаевичем установлено наблюдение негласное и никаких покушений более случиться не должно, легче от этого не становилось ничуть. Письмо-то! Письмо разгадано не было, а время уходило, ускользало безвозвратно. До рокового дня его рождения оставалось всего ничего. И это был последний рубеж. Ермолов, готовый уже двадцать раз умереть за правое дело, все никак не мог осуществить свою жертву, оттого что не знал как.
Но время все же смилостивилось над ним. Отец Тимофей вдруг сообщил ему, что загадка решительно получила свое разъяснение, но только он не знает какое. Андрей Николаевич наотрез отказался сообщать через третье лицо, хотел видеть президента самолично. И не от корыстных амбиций, о, нет! – заверил Ермолова преподобный. А только Андрей Николаевич вдруг, наплевав на конспирацию, явился к нему домой, бледный, как выкрашенная свинцовой краской стенка, заикался через слово, но в намерениях был непреклонен. И еще потребовал – именно потребовал – от отца Тимофея все ту же старую рясу, сказал, так ему проще выйдет говорить.
Что же, вздохнул про себя Ермолов. Вот и пришел его час. А этого Андрея Николаевича он очень даже понимал. Наверное, предстояла Второму Владимиру какая-нибудь особенно извращенная в мучениях смерть, и жуткое таинство ее условий действительно имел право знать только тот, кому предстояло на себе эти условия осуществить.
– И где сейчас твой питомец? Рясу-то ему выдал? – пытаясь за шуткой скрыть собственную обреченность, спросил Ермолов.
– Где ж ему быть? С собой и привез, побоялся одного дома оставлять. У ворот в машине и дожидается. Пропуск нужен. Ты уж прикажи.
– Вот и чу́дно, – согласился Ермолов. – Давай его сюда, вестника моих дней. Тянуть более нечего.
Генерал Василицкий был встревожен куда более того, чем показал в президентских покоях. Конечно, господина Базанова, чиновника, что в рясу понарошку рядился, генерал вычислил в ту же ночь, как услышал голоса с секретной записи. И труда не стоило это сделать. Он даже не приставил никакого специального человека, чтобы присматривал за новоявленным иноком от финансов. Да и к чему? Куда он денется? И кому он сдался?
Так вот же, понадобился. Весть о нападении или покушении, Ермолов о том ясно не сказал, убила генерала, фигурально выражаясь, на месте. Только лишь выйдя от президента, приказал Василицкий немедленно лететь как на крыльях лучшим своим ищейкам на собственную квартиру Андрея Николаевича, а другую квартиру, некоего гуся лапчатого Лавра Придыхайло, взять под колпак, чтоб и микроб не просочился.
В Марьино сыщики генеральские нашли абсолютную пустоту. Не только ни единого раненого или убиенного тела, а и намеков на кровавые следы. Искали будьте-нате, каждый сантиметр обнюхали и проявляющимися химикатами залили. Но даже пулю, ушедшую в потолок, не обнаружили, а только дыру в известке, как бы нарочно расковырянную и разрисованную вокруг неприлично якобы дворовыми пацанами. Что свидетельствовало об одном. Кто-то сверхпрофессионально и спешно прибрал за собой. Василицкий, немного будучи в нехорошем недоумении, срочно кликнул Данилу Егорыча Мальвазеева. Старый лис притрусил немедленно. Слушал внимательно, но и растерянно.
– Не наши это ребята, товарищ генерал. Как зуб железный, истинно. Но уж для вашего спокойствия еще потрясу на всякий случай.
Однако Мальвазеев, сгинувший невесть куда на пару дней, не вытряс ничего интересно-криминального. Хотя и принес Василицкому одну любопытную идейку.
– А только это дело рук одного из тех красавцев, кто за столом тогда сидел и слушал. Два генерала, не считая вас, и один маршал. И у всех мозги набекрень.
– Шутишь, Данила Егорыч! Это ж копать – не перекопать. И за руку словить могут враз, – в раздумьях посетовал Василицкий. – Тут бы аккуратненько да и взять за жопку.
– Можно и аккуратненько, – согласился скорый на выдумку в хитрых делах Мальвазеев. – Вот, к примеру, собака. Этот лавровый куст что ни божий день, так дважды пса выводит на прогулку, гордо так, будто своего собственного.
