— Да, мэтр, — Реймунд соглашался, убийца-прагматик в нем ясно осознавал, сколь несовершенен был план, способный вызвать международный скандал и привлечь нежелательное внимание.
— Мы этого не делаем по простой причине — мы сильны и опасны для всех, и именно потому мы нейтральны, просто делаем работу, и не привлекаем внимание. Ты видел — если они захотят, у них есть не менее сильные и не менее хитрые, чем наши агенты, слуги. А значит, если нам придадут слишком много значения, нас раздавят. Несмотря на все наши силы, древние традиции и опыт. Даже, если мы переубиваем их королей, министров, герцогов и принцев, они нас все равно раздавят. Это, к сожалению, сила государства, даже сильнейший не сдюжит массу. И потому мы этого не делаем. И не даем себя в этом заподозрить. Понял?
— Да, мэтр.
— Далее. Второе амплуа вполне ничего. Но лучше брать кого-то, кого вообще нельзя заподозрить. Впрочем, это неважно. Тут ты не облажался.
— Спасибо, мэтр.
— Помочь священнице, потом дать ей взятку и упросить отвлечь норманита, да так, что она ничего не заподозрила. Браво.
Некоторое время наставник молчал. Наверху ругались матросы и периодически слышались короткие, громкие приказы капитана.
— Любовь. Чувства. Эмоции. С моей точки — перебор. Уж больно подло. Но эффективно. Значит, приемлемо. Особенно мне понравилась мысль подкупить быдлоганов, чтоб они сестру поэта снасильничали. Молодец, что убил их всех. Только мертвые не выдают лишнего.
— Банальность, мэтр.
— Заткнись. Я старый великан. Люблю простые истины. В целом, ты отсдавался на твердую четверку, но если мы поимеем проблемы с алмарской разведкой, я тебя отдам в Эллумис на четыре года в сексуальное рабство.
— Вы не сможете выдать меня за мальчика, мэтр.
— Я что-нибудь придумаю, — хриплый смех сотряс трюм и распугал крыс, оплакивавших товарку, утопшую в гнилой воде.
— Да, мэтр, — Реймунд рискнул улыбнуться.
— И последнее. Ты дал себя убить, — посуровел гетербаг.
— Не было других шансов, мэтр.
— И правильно, что дал, хотя лучше б он увидел твой труп. Но это при других обстоятельствах. В целом, тут ты не сглупил, так что держи, — на огромной ладони под светом фонарика блестело бриллиантовое сердечко.
— Но, мэтр, это же ваше…
— Мое. Три остается. Ничего, мне хватит. Я выхожу из дела. А ты меня заменишь. Мочи их, Реймунд. Не стесняйся, их жизни без смысла, глупость и алчность правит ими, может хоть переродятся, эти, — рокочущий смех напугал корабельного кота, кравшегося к бочке с солониной. — невинноубиенные, во что-то более приличное. В общем, пользуйся.
Сердечко упал в руку Реймунда.
— Благодарю, мэтр!
Некоторое время трюм отдыхал от праздных человеческих разговоров, наслаждаясь морской, рабочей тишиной.
— Мэтр, — Реймунд собрался с силами и решил поговорить о том, что волновало его больше всего.
— Знаю, — ответил наставник, совершенно не удивленный, — ты не Бэгрис. Не получаешь от этого удовольствия. Мне тоже было тяжело в первый раз. Наше дело, Реймунд, оно очень непростое. Тут даже не скажешь, мол, кто-то должен. Лучше бы этим никто не занимался. Это великая сила и великая мерзость. Наш Альянс. И да — иногда приходится вываляться в грязи. А иногда даже начинаешь тонуть в ней.
— Мэтр, путь, который я избрал…
— Ты избрал сам, и теперь сам ответишь за свои дела. Да, это выбор. Как бы просто это ни звучало. Но дело всегда именно в выборе. Первое задание — самый важный урок, Стург. Раньше выбирали за тебя. Ты делал разные мерзости, — он осекся, — впрочем, не будем об этом. Все, что ты делал — ты совершал по чужому приказу. Покориться или умереть, научиться или умереть. Это наш путь. К сожалению, другого нет. Может мы много грешили в прошлой жизни. Может, повезет в следующий раз. Но сейчас есть то, что есть. Я знаю — ты жив потому, что считаешь условия подходящим компромиссом.
Гетербаг замолчал, тяжело переводя дыхание, похоже, тема взволновала старого, непробиваемого наставника.
— Но первое задание — это последнее испытание. У тебя есть опыт, есть сила, есть средства. Остается научиться делать выбор. Сколько в тебе останется от человека? Чем ты готов пожертвовать ради цели? Альянс отнял у тебя достаточно, пока учил. Все что осталось — твое. Ты сам решаешь, что достойно, а что губительно. И сам выбираешь путь к цели. Ты попробовал и, похоже, понял. Есть нечто, что стоит между человеком и механизмом смерти. Ты совершил ошибку, и ты понял ее. Прости себя на первый раз и не повторяй больше. Выбирай дорогу так, чтобы к финалу доходил человек, а не бездушная тварь. Да, наше дело — сплошной мрак. Но каждый из нас сам решает, сколько мрака он несет в себе и сколько мрака он принесет в мир. Это наш путь и наша доля.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Спасибо, мэтр, — сказал Реймунд. — Я буду помнить.
Ему не стало легче. Пожалуй, даже стало еще гаже. Он сам предал этих женщин и сам убил де Мелонье, предварительно заставив того страдать. И значит, вся ответственность лежит на нем. На Реймунде Стурге. Сейчас и впредь, он будет хранить груз своих ошибок, по мере сил искупать их и стараться совершать как можно меньше новых. Он стал убийцей, но не станет бездумной шестеренкой в механизме мрачного жнеца.
Последний акт Кампанской трагедии
Дверь портовой таверны распахнулась, заведение было полно добродушным весельем: моряки в увольнении, счастливые купцы, возвратившиеся из долгого плавания, миловидные служанки, довольные чаевыми. Шум, гам, смех и здравицы, во множестве звучавшие со всех сторон, как нельзя хуже подходили к настроению нового гостя.
Основной зал был полон, здесь веселились, смешавшись без чинов и обид несколько компаний — богато одетые купцы, прибывшие из Нового Света, пожилые, пропахшие солью рыбаки в старых суконных штормовках, моряки с корвета «Враждебный» и несколько ватаг крепких, простолицых портовых грузчиков. На толпу со стен взирали пустыми глазами большие рыбы, обратившиеся чучелами, а над жарко горящим камином висела исполинская челюсть стальной акулы.
Воин с суровым, аскетичным лицом переступил порог, оставив за спиной стену осеннего дождя. Плащ с пелериной ронял на грязный пол крупные темные капли воды, оставляя за хозяином влажный след.
Человек, неприязненно глядя на веселое сборище, бухая в пол тяжелыми ботфортами, прошествовал в соседний, небольшой зал, предназначенных для людей побогаче. Плащ скрывал добротную одежду из крепкой кожи, перевязи и портупеи были увешаны разнокалиберными ножами, а на поясе нового гостя висел полупустой кошель, бренчащий золотом.
Бенедикт устало опустился за первый попавшийся стол, пятная бархат диванчика неснятым плащом, он положил локти на лакированную темно-красную поверхность столешницы.
Он был вымотан морально и физически. Новость де Кабестэ не удивила норманита, он был готов к безумной попытке де Мелонье биться на дуэли с провокатором-драгуном. У священника все давно было готово — воскрешающий амулет, шедевр Таш-Мюшских колдунов, лежал в кармане куртки. Потому и отпустил норманит в тот вечер так легко своего подопечного, ожидая скорого разрешения утомительного конфликта. Потому и решил составить компанию несравненной Жанетте, мальчишке нужен был урок.
К сожалению, урок преподали самому Бенедикту, урок смирения. Увидев тело человека, опеку над которым ему доверил Орден, монах понял, что совершил непоправимый грех, позволив гордыне и лености возобладать над собой. Амулет не мог вернуть человека, оставившего полголовы на плитах дуэльного двора. Уже позже, в седле, расточая золото направо и налево, монах осознал, что потерял не только подопечного, совершив проступок перед Орденом. Но и друга, совершив проступок перед самим собой. Грехи ему отпустит духовник, но вот место Алана в сердце навсегда окажется пустым.
Золото на расспросы, необходимые, чтобы точно установить путь преступника, Бенедикт получил от охотницы на ведьм. Жанетта корила себя не меньше, чем монах. Умоляя ее побеседовать с норманитом тем вечером, драгун также преподнес ей дар, как он сказал «пожертвование на храм», дар, выходящий за рамки многолетнего жалования офицера. Наутро после совершенного преступления, в котором охотница не сомневалась, де Пуатье собиралась арестовать самозванца и подвергнуть пытке, до проступка он все же оставался аристократом и имел некоторую неприкосновенность.
